Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Ваш комментарий о книге

Устрялов Н. Итальянский фашизм

ОГЛАВЛЕНИЕ

18. Государство фашистской диктатуры. Синдикаты, власть, милиция, вождь, партия.

Всматриваясь в изложенные преобразования, нетрудно заметить, что их лейтмотивом является установление примата государства над классами и социальными группами: "все в государстве, ничего вне и против государства" - заявил Муссолини в одной из своих речей весной 1925 года. Классы призваны сотрудничать в общем национально-государственном деле. Частные интересы должны подчиняться обществу. "Разница, - говорит Муссолини - между государством фашистским и государством либеральным заключается в том, что фашистское государство не только защищается. Оно и нападает". Оно активно. Оно хочет быть политически всемогущим.
Все это так. Но центр проблемы все-таки не здесь. Он - в реальном существе самого фашистского государства. Теоретики фашизма склонны утверждать, что после реформ 1926 года оно уже почти целиком превратилось в государство "корпоративного" типа. Можно ли с этим согласиться?
Едва ли. Нельзя не обратить внимания на коренную двойственность, характерную для всей системы современного итальянского государственного строя. Не синдикаты создают государственную власть, как это полагалось бы в синдикальном государстве, а, наоборот, государственная власть командует синдикатами, оставаясь и формально, и фактически независимой от них. Не видно, чтобы двойственность эта могла устраниться и тогда, когда начатое преобразование завершится предположенной реформой законодательных учреждений. Правительство, объявляя себя надклассовой силой, хочет оставаться верховным судьей в отношениях между синдикатами. Вместе с тем оно имеет правовой источник своей власти не внизу, а вверху: в монархе. Формально-юридически фашистское государство опирается на самозаконную волю монарха, а реально-политически оно есть неограниченная власть фашистской партии, персональная диктатура ее вождя. Покуда сохраняется столь глубокий, отнюдь не случайный, принципиально утверждаемый дуализм государства и системы синдикальных организаций, очевидно, было бы ошибочно говорить о синдикальном государстве в точном смысле этого слова. Не только фактически, но и юридически фашистское правительство есть не власть синдикатов, а власть над синдикатами. Иерархический принцип не сливается с корпоративным, а заглушает, забивает его.
С этой точки зрения любопытно противопоставить современной итальянской системе систему советскую. Последняя, несомненно, отличается большей архитектонической выдержанностью. Государство в ней не командует советами, а целиком образуется ими. Юридически государство строится снизу, является "советским" в полном смысле слова: "вся власть советам". Единство принципа власти проведено с последовательной стройностью, а наверху нет никаких самозаконных органов, черпающих свой авторитет из иного источника, нежели советы.
Однако реально-политически своеобразный если не дуализм, то "параллелизм", наблюдается, как известно, и в советском государстве: параллелизм не советов и государства, а советов и партии. На деле правит коммунистическая партия, царит режим партийной диктатуры. Именем пролетариата правит организованное "инициативное меньшинство", объединенное общностью миросозерцания и скованное жесточайшей военно-подобной дисциплиной: словно воины, руководимые философами, в утопической политики Платона.
Фашизм полностью перенял у Ленина идею партийной диктатуры и централистский организационный принцип внутрипартийного строения. <Это признают и советские авторы. Например, Е.Пашуканис пишет, что фашистская "постановка вопроса о роли партии, о ее задачах, об отношении партии к государству с формальной стороны весьма и весьма напоминает ту постановку, которая дается большевизмом" (цит. статья, с. 70).>Можно даже сказать, что иерархическое начало проведено у фашистов более прямолинейно и откровенно, чем у большевиков, постоянно декларирующих свою преданность началам "внутрипартийной демократии".
Государство - это партия. Партия - это вождь, "дуче". Правящая партия - органический отбор, а не механические выборы, "элита", а не "народное представительство". Правление государством должно осуществляться через элиту для народа, а не через народ против элиты: долой количество, - дорогу качеству! Но нынешняя "элита" фашизма - это вытяжки средних классов, это новый правящий слой: новые времена - новые люди. "В течение 50 лет - писали фашисты еще в 1919 году - генералы, дипломаты, чиновники господствующих классов черпались из замкнутого круга групп и лиц. Пора его разорвать, пора влить в национальное тело новую энергию и новую кровь".
Когда-то, в эпоху гражданской войны в России, кадетская партия устами проф. Новгородцева заявила, что "государственная власть должна опираться не на общественный сговор, а на общественное признание". Именно так смотрит на вопрос и фашизм. Для правительства нужно сочувствие, но не формальное соучастие массы. Правительство должно вести за собою народ, воспитывать его, но не плестись за народными настроениями, переменчивыми, как дюны на морском берегу. Нация есть живой организм, и власть должна быть его "душою", его направляющим и руководящим разумом. "Партия - значилось в партийной фашистской программе 1921 года - рассматривает общение, образующее государство, не как простую сумму индивидов, живущих в определенное время на определенной территории, но как организм, содержащий в себе бесконечные ряды прошлых, живущих и будущих поколений, для которых отдельные индивиды представляются лишь преходящими моментами. Их этой концепции общества партия выводит категорический императив: индивиды и группы (категории, классы) должны подчинять свои интересы высшим интересам национального организма. Партия полагает, что такое подчинение осуществимо лишь путем признания авторитета, иерархии и дифференциации органов и функций".
Эта философия нации, в которой Маршак не без основания усматривает отголосок старых реакционных (де Мэстр) и консервативных (Трейчке) теорий, <Маршак, с. 129.>позволяла фашизму освятить идеей авторитета партийную и личную диктатуру, которой организационные формы во многом явно заимствованы у русских коммунистов. В этой причудливой смеси старого с новым - специфический аромат итальянского фашизма, его индивидуальная "энтелехия".
Партийная диктатура связывается с "руководством" массами, с идеологическим "охватом" масс. Партия, сохраняя свято свою иерархическую структуру, призывается неустанно поддерживать живое общение с широкими народными слоями. Еще Маккиавелли учил, что принуждение нужно всегда уметь соединять с убеждением, что убеждение должно предшествовать принуждению. Разумное правительство всегда "демотично", всегда живет жизнью народа. "Править страшно трудно, - констатирует дуче в 1924. - Тот, кто правит, должен ясно знать все нужды страны. Тот, кто правит, чувствует в своем сердце биение народного сердца". И фашисты, вслед за русскими коммунистами, любят называть себя "реальными демократами", в отличие от формальных демократов классического европейского типа. "Мы носители новой политической системы, нового типа цивилизации - объявляет Муссолини осенью 1926, после "корпоративных" реформ. - Там не может быть тирании, где существует целый миллион записавшихся в фашистскую партию, три миллиона записавшихся в экономические организации, 20 миллионов человек, повинующихся директивам правительства. Если был когда-либо в истории демократический режим, то именно наш фашистский строй и есть истинная демократия. Но, конечно, он - не та позорная демократия, которая вечно тряслась от страха, и особенно тогда, когда надо было проявить хоть чуточку мужества".
И еще ярче - в знаменитой речи 26 мая 1927: "Ныне мы возвещаем миру создание могущественного унитарного итальянского государства от Альп до Сицилии, - и это государство осуществляется в форме демократии резко выраженной, организованной, авторитарной, демократии, в которой народ чувствует себя хозяином"...
Под флагом этих бодрых и гордых слов диктатора об истинной демократии фашистский режим кончал с остатками либеральных порядков. Знаменитый "каталог индивидуальных свобод", над которым столь прилежно потрудился 19 век, перечеркивался сверху до низу. Спокойствие покупалось ценою нажима на "права личности". Свобода собраний и союзов подверглась решительному ущемлению. В частности, акт о запрещении тайных обществ разгромил итальянское масонство, к вящему удовольствию Ватикана. Свободу слова, устного и печатного, тоже окутали сумерки. Правда, в первые дни после переворота Муссолини несколько обнадеживал своих бывших коллег по ремеслу. "Как только - говорил он им - будут изжиты исключительные условия, я не примину блюсти свободу печати, поскольку печать окажется достойной свободы". Однако это время так и не наступило. Напротив, чем дальше, тем отношение к прессе становилось все круче, политический мороз крепчал. С личной неприкосновенностью дело обстояло столь же скромно: она оказалась отданной всецело на усмотрение фашистских властей, а то и буйствующей чернорубашечной вольницы. Когда законодательная власть пала ниц перед исполнительной, превратившейся поистине в правительственную, - сами собой испарились реальные гарантии неотчуждаемых личных прав. Италия - не Англия: ущемления свободы и унижения парламента не породили в народе органического протеста; Гемпденов в Италии 20 века не нашлось.
Муссолини в своих речах неоднократно касался этого вопроса о свободе. "Свобода не есть нечто абсолютное - говорил он мэрам коммун. - В земной жизни ничто не абсолютно. Свобода - не дар, она - завоевание. Она - не равенство, но привилегия. Понятие свободы меняется с течением времени. Свобода мирного времени не есть свобода военного. Свобода времен богатых не подходит к временам нищеты... Мне говорили, что я правлю посредством силы. Но все сильные правительства правят силою. "Не словами держатся государства" - сказал учитель учителей политики. Наконец, сила вызывает согласие. Нет силы без согласия и согласия без силы". Отсюда - характерное для фашизма отрицание антиномии личности и государства. "Государство и индивид - едино суть. Максимум свободы всегда обусловливается максимумом силы государства" (Джентиле). - Подлинную свободу и подлинную радость жизни личность обретает лишь в государстве, живой норме творческого порядка.
Дело не в политических свободах, а в устройстве и удобстве жизни, в улучшении условий существования. "Говорили о свободе, - отвечает премьер парламентским ораторам в палате 15 июля 1923. - Но что такое эта свобода? Итальянский народ не требовал от меня доселе никакой свободы". Народ просил оздоровления, удешевления жизни, резонно хочет законных жизненных удобств. "В Мессине народ, окружая мой вагон, кричал мне: - избавьте нас от бараков!". В южных провинциях миллионы жителей не имеют сносной воды: они твердят о воде, о малярии, "но они не говорят ни о свободе, ни о государственном устройстве". Программа власти должна выражаться не в словах о свободе, а скорее в лозунге: "дороги, мосты, дома, вода". Нация нуждается не в отвлеченной, формальной свободе, а в конкретном житейском благополучии. Именно национальное благополучие - залог и основа национального величия: ради него следует пожертвовать свободой, раз нельзя их совместить. И вместо свободы фашизм проповедует суровую триаду: "порядок, иерархия, дисциплина".
Некоторые фашисты доводят изложенные мысли вождя до абсурда и комизма. "Чистота и порядок на улицах - разве это не программа?!" - риторически вопрошает один из фашистских деятелей, совсем в духе французских официальных провозглашений эпохи второй империи. По этой бескрылой вульгаризации можно судить о стиле тех опасностей вырождения, которые угрожают фашизму, как, впрочем, и каждой доктрине, достигшей жизненного успеха. Ясно, что вырождение фашизма было бы его превращением в плоскую охранительную концепцию "порядка", как цели в себе...
Поставив на колени парламент, Муссолини рядом законодательных актов закрепил политический приоритет правительственной власти. Правительство не может тащиться на буксире у палат - оно должно быть сильным и независимым. Ему недостаточно только "исполнительной" власти, - и уже немедленно после переворота постановление парламента предоставляет правительству широчайшие полномочия. Все это укладывается в легальные рамки: так называемые декреты-законы (decreti-leggi, нечто вроде чрезвычайных указов) итальянская практика знала и раньше. Далее, правительство издает правила о печати, о собраниях, об организациях и т.д., - борьба против "бессмертных принципов 1789" ведется не только на словах, но и на деле. И чем дальше, тем все крепче.
В 1923 правительство проводит через парламент новый избирательный закон, имеющий задачей обеспечить прочное и однородное большинство в народной палате. Согласно этому закону вся страна превращается как бы в один избирательный округ. Голосование происходит по спискам. Партия, собравшая относительное большинство, но не меньше одной четверти общего числа поданных голосов, автоматически получает две трети депутатских мест в парламенте; третья треть распределяется пропорционально между остальными партиями. На основании этого избирательного закона 6 апреля 1924 произошли общие парламентские выборы, принесшие фашистам решительную победу: из 7,380,000 поданных голосов правительственный список получил 4,670,000, т.е. 63%. Правительственное большинство составило в палате свыше 350 депутатов. Оппозицию представляли немногочисленные фракции социалистов, пополяров и демократов.
При новом парламенте правительственная диктатура не ослабевала, а скорее крепла. Большую роль здесь суждено было сыграть злосчастному делу популярного социалистического депутата Маттеотти, увезенного и зверски убитого фашистам в июле 1924. Общественное мнение было потрясено этим ужасным преступлением и его обстановкой. Вся страна встрепенулась, фашизм вступил в полосу кризиса, положение самого правительства пошатнулось, парламентская оппозиция, пополяры, социалисты, демократы, всего человек 90, - решила воспользоваться моментом, чтобы начать борьбу с диктаториальным режимом. Она выдвинула требования свободы прессы, восстановления личных гарантий, а также роспуска палаты и немедленных новых выборов по старому демократическому избирательному закону. Впредь до удовлетворения этих требований она отказывалась работать в палате, - "удалилась на Авентин", по крылатому тогдашнему выражению. Этот ее шаг вызвал, в свою очередь, жесткое озлобление в рядах фашистов.
Муссолини пришлось одновременно бороться на два фронта: с авентинской оппозицией и с опасными тенденциями в собственной партии. Прежде всего, удрученный последними, он поспешил избавиться от всех запачканных в деле Маттеотти лиц, среди которых оказались и некоторые видные фашисты. Вместе с тем он как будто обнаруживал готовность как-то столковаться с оппозицией, говорил о "нормализации" и даже провел отмену ненавистного избирательного закона, заменив его обыкновенной мажоритарной системой с мелкими округами, по одному депутату на округ. Этот "левый маневр" его, не удовлетворив смелеющей оппозиции, вызвал раздраженный ропот в широких фашистских кругах: кое-где среди черных рубашек будто бы даже стали поговаривать о "втором походе на Рим". И вскоре, убедившись в бесплодности и невозможности для него примирительной тактики налево, дуче круто поворачивает руль. В парламентской речи его 3 января 1925 содержались уже определенные угрозы нового, "твердого" курса. Нормализация сорвана нелояльным поведением авентинцев. Правительство оскорбляют, но "народ не уважает правительства, позволяющего себя оскорблять". Правительства, не желающие своего падения, не падают. "Народ сказал мне: довольно! когда идет борьба и невозможно примирение, единственный выход - сила".
Правительство фашизируется, становится однородно партийным. Начинаются административные репрессии, дополняемые оживлением фашистского "иллегализма": на этот раз он обрушивается главным образом на пополяров, массами страдающих от насилий. Генеральным секретарем партии назначается неистовый Фариначчи, смененный, впрочем, более выдержанным Турати, как только острый момент миновал. Пресса "упрощается": нефашистские органы либо закрыты, либо приведены к послушанию. Меры "социальной гигиены" - в полном разгаре по всем областям. Авторитет вождя в чернорубашечной среде восстановлен и даже приумножен. Террористические покушения на его жизнь разжигают восторженную любовь к нему несравненным пламенем.
По отношению к саботирующей оппозиции принята суровая тактика. И когда, спустя долгое время, ощутив свое поражение, авентинцы захотели вернуться в парламент, они нашли двери его для себя закрытыми: Муссолини провел полное их исключение из числа депутатов. И это уже был не порыв, - это стабилизировалась новая система. "Оппозиция не необходима при здоровом политическом режиме, - впоследствии формулировал основу своей системы ее автор, - и она излишняя при совершенном режиме, каким является фашистский; в Италии место лишь фашистам и а-фашистам, поскольку последние - примерные граждане". Так показывала свои зубы фашистская непримиримость (intrasigenza). А в конце 1925 года специальное "положение" о первом министре формально покончило с парламентарным режимом. Было установлено, что премьер несет политическую ответственность исключительно перед королем, а министры - перед королем и премьером. Вместе с тем было оговорено право премьера ограничивать парламент в некоторых его функциях - в частности, право настаивать на вторичном обсуждении палатой раз отвергнутого ею законопроекта. В ноябре 1926, после болонского покушения на Муссолини, проведенный королевским декретом закон о защите государства восстановил давно отмененную в Италии смертную казнь, создал особый военный трибунал для разбора тяжелых политических преступлений и довершил разгром всех неугодных фашизму партий и организаций.
Линией наглядного соприкосновения государственной диктатуры с партийным всевластием суждено было стать фашистской милиции. 1 февраля 1923 она была официально сформирована, "огосударствлена", превращена из партийной в "национальную", не переставая по составу своему оставаться партийной. Ее организация упорядочена, приведена в систему. Она служит непосредственной средой диктатуры, она - вооруженная диктаторствующая партия.
Еще в первой своей речи в Сенате 27 ноября 1922 Муссолини демонстративно подчеркнул особливое уважение свое к полиции, как наисущественнейшему элементу государственного благополучия. "Министр внутренних дел, - сказал он, - является министром полиции. Я никоим образом не стыжусь этого. Я счастлив быть шефом полиции. Напротив, я надеюсь, что все итальянцы, забыв старые предрассудки, признают в полиции одну из сил, необходимейших в жизни обществ". Такой подход к полиции естественно предопределял реформу фашистской милиции, вынуждаемую еще кроме того настоятельной необходимостью покончить со всякого рода "сквадристской" партизанщиной.
Функции национальной милиции разнообразны: иногда она походит на армию, нередко - на полицию; она охраняет внутренний порядок и следит за государственными границами; занимается политическим розыском и проводит допризывную военную подготовку юношества; формирует почетные караулы, отряжает охрану дорог, лесов, почты и телеграфа и т.д. Фашизм гордится своею милицией, - по примеру большевизма, гордого своим ГПУ.
Считается, что численность милиции приближается к 300.000 человек. Разумеется, она не дешево обходится государству. Она состоит из разных специальностей и различных родов оружия. Высшее командование ею взял на себя сам дуче. Она имеет стройную и довольно сложную организацию, насквозь пропитанную военной дисциплиной: "фашистский воин повинуется с покорностью и повелевает с силой". Вся Италия разделена на особые географические зоны, между которыми распределены легионы национальной милиции: первая зона - в Турине, вторая в Милане, третья в Генуе, пятая в Венеции, десятая в Риме и т.д.
Милиция разделяется на два разряда, из коих второй обнимает собою всю фашистскую партию: это - резерв, ополчение на случай необходимости. Милиция первого разряда - национальная гвардия; "кто тронет национальную милицию, будет расстрелян", - заявил как-то Муссолини.
Молодежь организуется в "авангардисты" и "балиллу" - сколок с русских комсомольцев и пионеров. В милитаризованных, муштруемых отрядах они получают суровое фашистское воспитание. Их насчитывается свыше ста тысяч. Они - патриотическая "смена", готовящая себя к решению "великих задач" итальянской государственности. <О милиции см. обстоятельную статью "La milice fasciste", без автора, в журнале "Le monde slave", август, 1927.>
"Ультра-фашистская" школьная реформа, проведенная министром просвещения Джентиле и воспетая самим Муссолини, пропитана идеалистическим и национальным духом, характерным для предвоенного национализма. Джентиле - известный итальянский философ, метафизик "духа как чистого акта", проповедник национальной "общей личности" как этической сущности каждого отдельного человека, апологет государства как живой формы нации, убежденный сторонник религиозного понимания жизни. Характерно, что именно ему было поручено дело фашизации народного просвещения. И он выполнил свою миссию в полной гармонии с основами своего философского миросозерцания. Распятие вернулось в школы, сопровождаемое латынью, националистическими идеями, соответствующим эстетическим воспитанием, а также и убеждением, что государство должно стать кормчим не только общественных интересов, но и людских душ. "Итальянец всегда католик, - заявлял Джентиле, - будь он даже Кампанеллой или Бруно... Я - наследник Бруно. Но если бы Бруно был министром народного просвещения, он, несомненно, ввел бы религиозное образование и именно в католической форме"...
Так новый порядок вдвигал себя в старую традицию, очевидно, отражая собою исторически неизбежный и внутренно предопределенный период развития страны.
Диктатура правительственной власти при ближайшем рассмотрении оказывается партийной диктатурой. Эта последняя упирается в личный авторитет вождя, а за последнее время даже, в сущности, исчерпывается, почти вытесняется им: партийная диктатура превращается в единоличную. Дуче ныне может по совести сказать: "государство - это я".
Культ Муссолини - центр и пафос фашистской психологии. Но под него подводится и теоретический фундамент. Кое-кто верно отметил, что есть нечто "карлейлевское" в историософских построениях фашизма. Масса воодушевляется идеей, претворяя ее в страсть. Идея-страсть становится действием, т.е. жизнью, воплощаемой в личности, как центре духовного притяжения. Вождь есть живая доктрина, активный принцип, мощно одаренная и печатью избранности запечатленная душа. Формула в нем раскрывается действием, оставаясь идеей, объединяющей и дисциплинирующей. И, совсем по Карлейлю, герой облекается "символом способности": почитанием, поклонением, саном и т.д., окружается сверхчеловеческим ореолом. Идеократия обертывается единовластием: личность - медиум идеи.
Разумеется, вождь не выбирается и не сменяется партией, - он вырастает из недр самой нации: "народ его признал по его воле, по его силе, по его делам". Он - мозг и душа партии, которая немыслима вне "харизмы" вождя. Фашизм как-то не хочет думать о том, что будет после Муссолини: по-видимому, он ждет, что харизма себя так или иначе проявит и что партийная "интуиция", угадывающая вождя, не подведет. Сам дуче откровенно заявил весною 1927: "мой наследник еще не родился". Излишне отмечать, что все это построение власти, подернутое своего рода мистическою дымкой, носит глубоко метаюридический характер.
Подчас эта идеология вождепоклонства принимает положительно курьезные внешние формы. Так, по поводу закрытия зимой 1926 всех оппозиционных газет неистовые фашисты из "Имперо" выражали свою радость в следующих словах: - "Начиная с этого вечера, нужно положить конец дурацкой мысли, будто каждый может думать своей собственной головой. У Италии единственная голова и у фашизма единственный мозг, это - голова и мозг вождя. Все головы изменников должна быть беспощадно снесены".
Естественно, возникает вопрос о формальном взаимоотношении вождя и короля. Должна ли быть снесена королевская голова, если "король захочет быть действительно королем" (требование Муссолини в Удине)? При наличии королевской власти, да еще юридически усиленной фашистским законодательством, иерархический дуализм становится в самой верхушке своей принципиально безысходным. Он жизненно преодолевается пассивной позицией короля.
Личный характер фашистской диктатуры не только провозглашается ее друзьями, но принимается к сведению и врагами. Отсюда многократные покушения на Муссолини. Отсюда зловещий девиз итальянской эмигрантской газеты "Corriere delli Italiani", недавно закрытой в Париже французским правительством: "смерть одного человека необходима для спасения родины!"...
Высшим, после вождя, органом фашистской партии является ее Верховный Совет, возглавляемый вождем. В него входят, по должностям, фашистские министры и сенаторы, некоторые из фашистских товарищей министров, начальник милиции и начальник ее штаба, члены Национальной Директории партии, председатели фашистских рабочих синдикатов и предпринимательских организаций, а также отдельные лица, персонально назначаемые вождем. О выборности этого высокого органа, намечающего основные вехи фашистской политики, не может быть и речи: выборность противоречила бы иерархической идее.
Верховный Совет назначает генерального политического секретаря партии и членов Национальной Директории в составе девяти человек (считая в том числе и секретаря). На заседании Директории присутствует ряд лиц с совещательным голосом. Директория, как правило, собирается один раз в месяц и является центральным деловым органом партии. Главная роль в ее работе выпадает на долю генерального секретаря, в распоряжении которого состоит секретариат из девяти отделов: политического, административного, корпораций, печати, пропаганды, юношеских организаций, женских организаций, ассоциаций семей павших фашистов, ассоциаций студентов-фашистов.
Национальная Директория, пополненная провинциальными политическими секретарями, образует Национальный Совет партии. Низовой ячейкой партии является фашистский союз, могущий быть организованным во всякой местности, где имеется до 20 фашистов. Начало выборности если еще и не может быть вовсе изжито в провинциальных партийных органах, то во всяком случае сводится к минимуму. Генеральный Секретарь назначает провинциальных секретарей; провинциальный секретарь подбирает себе коллегию из семи человек и назначает секретарей местных союзов; последние, в свою очередь, подбирают себе коллегию. С какими-либо намеками на "партийную демократию", таким образом, в корне покончено: партия, по новому уставу, окончательно превращается в служебное орудие власти самодержавного диктатора.
Согласно данным фашистского бюро печати, осенью 1926 число фашистских союзов (фаший) составляло 9,472 с числом членов 938,000; кроме того, насчитывалось 1,185 женских фаший с 53,000 членов, 4390 фаший авангардистов с 211,000 членов и 4850 детских организаций (балилла) с 269,000 членов. <Преццолини, 178-185, Магеровский, 9-11, Пашуканис, 85-87.>
Партийная дисциплина гарантируется наказаниями ослушников. "Относительно легко стать фашистом, трудно им остаться" - с гордостью говорят фашисты. Понятно, что к победоносному движению приставало много всяческой нечисти, которою Муссолини умел пользоваться. "На все четыре стороны - жалуется один из фашистских деятелей - был брошен лозунг: кто не с нами, тот против нас! Трусы и искатели наживы не остались глухи к зову, и доброе вино было разбавлено водою не первой чистоты". Автор был немедленно избит фашистской молодежью за эти дерзкие слова. Но центральные органы партии с первых же дней победы обратили самое серьезное внимание на затронутую в них проблему: слишком очевидны были опасности, связанные с погромными привычками "уездного фашизма". Победив социалистов и либеральное государство, фашизм должен был в каком-то смысле победить и самого себя. Муссолини ясно понимал это. "Вне известных пределов, самые блага диктатуры становятся бедами" - сочувственно цитировал он в одной из своих речей чьи-то предостерегающие слова. "Мы будем вести - заверял он страну после переворота - политику строгости, обращенной прежде всего к нам самим. Тем самым мы приобретем право пользования ею и в отношении других". Довольно иллегализма, нужна национальная дисциплина. Не Италия для фашизма, а фашизм для Италии. И фашистский устав предусматривает четкую скалу дисциплинарных взысканий с провинившихся членов партии: выговор, временное исключение, бессрочное исключение. Все исключенные становятся предателями и ставятся вне политической жизни. Фашизм также провозгласил необходимость "выпалывания" своих рядов: и общая цифра выполотых ныне уже превышает 30 тысяч. Параллельно этим внутрипартийным воздействиям предпринимались и государственные: за применение касторки была установлена трехлетняя тюрьма.
Фашистский партийный устав 1926 года не только не смягчает, но, скорее, напротив, еще резче оттеняет воинствующий стиль и военную организацию партии. "Фашизм - говорится в уставе - это милиция на службе нации. Ее цель - реализация величия итальянского народа. С самого своего возникновения, тесно спаянного с возрождением итальянского национального сознания и волей к победе, фашизм всегда рассматривал себя как находящимся в состоянии войны".
Клятва, которая требуется от каждого вступающего в партию фашиста, выражается следующей формулой:
- Клянусь беспрекословно исполнять все приказания вождя и служить делу фашистской революции всеми моими силами и, если нужно, моей кровью.

Ваш комментарий о книге
Обратно в раздел Политология










 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.