Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Ваш комментарий о книге

Брокгауз и Эфрон. Энциклопедия

ОГЛАВЛЕНИЕ

Тургенев Иван Сергеевич

- знаменитый писатель. Род. 28 октября 1818 г. в Орле. Трудно представить себе большую противоположность, чем общий духовный облик Т. и та среда, из которой он непосредственно вышел. Отец его - Сергей Николаевич, отставной полковник-кирасир, был человек замечательно красивый, ничтожный по своим качествам нравственным и умственным. Сын не любил вспоминать о нем, а в те редкие минуты, когда говорил друзьям об отце, характеризовал его, как "великого ловца пред Господом". Женитьба этого разорившегося жуира на немолодой, некрасивой, но весьма богатой Варваре Петровне Лутовиновой была исключительно делом расчета. Брак был не из счастливых и не сдерживал Сергея Николаевича (одна из его многочисленных "шалостей" описана Т. в повести: "Первая любовь"). Он умер в 1834 г., оставив трех сыновей - Николая, Ивана и скоро умершего от эпилепсии Сергея - в полном распоряжении матери, которая, впрочем, и раньше была полновластною владыкою дома. В ней типично выразилось то опьянение властью, которое создавалось крепостным правом. Род Лутовиновых представлял собою смесь жестокости, корыстолюбия и сладострастия (представителей его Т. изобразил в "Трех портретах" и в "Однодворце Овсяникове"). Унаследовав от Лутовиновых их жестокость и деспотизм, Варвара Петровна была озлоблена и личною судьбою своею. Рано лишившись отца, она страдала и от матери, изображенной внуком в очерке "Смерть" (старуха), и от буйного, пьяного вотчима, который, когда она была маленькой, варварски бил и истязал ее, а когда она подросла, стал преследовать гнусными предложениями. Пешком, полуодетая спаслась она к дяде своему, И. И. Лутовинову, жившему в селе Спасском - тому самому насильнику, о котором рассказывается в "Однодворце Овсяникове". Почти в полном одиночестве, оскорбляемая и унижаемая, прожила Варвара Петровна до 30 лет в доме дяди, пока смерть его не сделала ее владетельницею великолепного имения и 5000 душ. Все сведения, сохранившиеся о Варваре Петровне, рисуют ее в самом непривлекательном виде. Сквозь созданную ею среду "побоев и истязаний" Т. пронес невредимо свою мягкую душу, в которой именно зрелище неистовств помещичьей власти, задолго еще до теоретических воздействий, подготовило протест против крепостного права. Жестоким "побоям и истязаниям" подвергался и он сам, хотя считался любимым сыном матери. "Драли меня", рассказывал впоследствии Т., "за всякие пустяки, чуть не каждый день"; однажды он уже совершенно приготовился бежать из дому.

Умственное воспитание его шло под руководством часто сменявшихся французских и немецких гувернеров. Ко всему русскому Варвара Петровна питала глубочайшее презрение; члены семьи говорили между собою исключительно по-французски. Любовь к русской литературе тайком внушил Т. один из крепостных камердинеров, изображенный им, в лице Пунина, в рассказе "Пунин и Бабурин". До 9 лет Т. прожил в наследственном Лутовиновском Спасском (в 10 в. от Мценска, Орловской губ.). В 1827 г. Тургеневы, чтобы дать детям образование, поселились в Москве; на Самотеке был куплен ими дом. Т. учился сначала в пансионе Вейденгаммера; затем его отдали пансионером к директору Лазаревского института Краузе. Из учителей своих Т. с благодарностью вспоминал о довольно известном в свое время филологе, исследователе "Слова о Полку Игореве", Д. Н. Дубенском, учителе математике П. Н. Погорельском и молодом студенте И. П. Клюшникове, позднее видном члене кружка Станкевича и Белинского, писавшем вдумчивые стихотворения под псевдонимом - Ф -. В 1833 г. 15-летний Т. (такой возраст студентов, при тогдашних невысоких требованиях, был явлением обычным) поступил на словесный факультет московского унив. Год спустя, из-за поступившего в гвардейскую артиллерию старшего брата, семья переехала в СПб., и Т. тогда же перешел в петербургский унив. И научный, и общий уровень спб. унив. был тогда невысокий; из своих университетских наставников, за исключением Плетнева, Т. в своих воспоминаниях никого даже не назвал по имени. С Плетневым Т. сблизился и бывал у него на литературных вечерах. Студентом 3-го курса он представил на его суд свою написанную пятистопным ямбом драму "Стениo", по собственным словам Т. - "совершенно нелепое произведение, в котором с бешеною неумелостью выражалось рабское подражание байроновскому Манфреду". На одной из лекций Плетнев, не называя автора по имени, разобрал довольно строго эту драму, но все-таки признал, что в авторе "что-то есть". Отзыв ободрил юного писателя: он вскоре отдал Плетневу ряд стихотворений, из которых два Плетнев в 1838 г. напечатал в своем "Современнике". Это не было первым появлением его в печати, как пишет Т. в своих воспоминаниях: еще в 1836 г. он поместил в "Журн. Мин. Народн. Просв." довольно обстоятельную, немножко напыщенно, но вполне литературно написанную рецензию - "О путешествии ко святым местам", А. Н. Муравьева (в собр. соч. Т. не вошла). В 1836 г. Т. кончил курс со степенью действительного студента. Мечтая о научной деятельности, он в следующем году снова держал выпускной экзамен, получил степень кандидата, а в 1838 г. отправился в Германию. Поселившись в Берлине, Т. усердно взялся за занятия. Ему не столько приходилось "усовершенствоваться", сколько засесть за азбуку. Слушая в университете лекции по истории римской и греческой литературы, он дома вынужден был "зубрить" элементарную грамматику этих языков. В Берлине сгруппировался в это время кружок даровитых молодых русских Грановский, Фролов, Неверов, Михаил Бакунин, Станкевич. Все они восторженно увлекались гегельянством, в котором видели не одну только систему отвлеченного мышления, а новое евангелие жизни. "В философии", говорит Тургенев, "мы искали всего, кроме чистого мышления". Сильное впечатление произвел на Т. и весь вообще строй западноевропейской жизни. В его душу внедрилось убеждение, что только усвоение основных начал общечеловеческой культуры может вывести Россию из того мрака, в который она была погружена. В этом смысле он становится убежденнейшим "западником". К числу лучших влияний берлинской жизни принадлежит сближение Т. с Станкевичем, смерть которого произвела на него потрясающее впечатление. В 1841 г. Т. вернулся на родину. В начале 1842 г. он подал в московский унив. просьбу о допущении его к экзамену на степень магистра философии; но в Москве не было тогда штатного профессора философии, и просьба его была отклонена. Как видно из опубликованных в "Библиографе" за 1891 г. "Новых материалов для биографии И. С. Т.", Тургенев в том же 1842 г. вполне удовлетворительно выдержал экзамен на степень магистра в петербургском унив. Ему оставалось теперь только написать диссертацию. Это было совсем не трудно; для диссертаций словесного факультета того времени не требовалось солидной научной подготовки. Но в Т. уже простыл жар к профессиональной учености; его все более и более начинает привлекать деятельность литературная. Он печатает небольшие стихотворения в "Отеч. Зап.", а весною 1843 г. выпускает отдельной книжкой, под буквами Т. Л. (Тургенев-Лутовинов), поэму "Параша". В 1845 г. выходит тоже отдельною книжкою другая поэма его, "Разговор"; в "Отечественных Записках" 1846 г. (ј 1) появляется большая поэма "Андрей", в "Петербург. Сборнике" Некрасова (1846) - поэма "Помещик"; кроме того, мелкие стихотворения Т. разбросаны по "Отечественн. Зап.", разным сборникам (Некрасова, Сологуба) и "Современнику".

С 1847 г. Т. совершенно перестает писать стихи, если не считать несколько небольших шуточных посланий к приятелям и "баллады": "Крокет в Виндзоре", навеянной избиением болгар в 1876 г. Не смотря на то, что выступление на стихотворное поприще было восторженно встречено Белинским, Т., перепечатав в собрании своих сочинений даже слабейшие из своих драматических произведений, совершенно исключил из него стихи. "Я чувствую положительную, чуть не физическую антипатию к моим стихотворениям", говорит он в одном частном письме, "и не только не имею ни одного экземпляра моих поэм - но дорого бы дал, чтобы их вообще не существовало на свете". Это суровое пренебрежение решительно несправедливо. У Т. не было крупного поэтического дарования, но под некоторыми небольшими его стихотворениями и под отдельными местами его поэм не отказался бы поставить свое имя любой из прославленных поэтов наших. Лучше всего ему удаются картины природы: тут уже ясно чувствуется та щемящая, меланхолическая поэзия, которая составляет главную красоту тургеневского пейзажа. Поэма Тургенева "Параша" - одна из первых попыток в русской литературе обрисовать засасывающую и нивелирующую силу жизни и житейской пошлости. Автор выдал замуж свою героиню за того, кто ей полюбился и наградил ее "счастьем", безмятежный вид которого, однако, заставляет его восклицать: "Но, Боже! то ли думал я, когда исполненный немого обожанья, ее душе я предрекал года святого благодарного страданья". "Разговор" написан отличным стихом; есть строки и строфы прямо лермонтовской красоты. По содержанию своему эта поэма, при всем своем подражании Лермонтову - одно из первых в нашей литературе "гражданских" произведений, не в позднейшем значении обличения отдельных несовершенств русской жизни, а в смысле призыва к работе на общую пользу. Одну личную жизнь оба действующие лица поэмы считают недостаточною целью осмысленного существования; каждый человек должен совершить какой-нибудь "подвиг", служить "какому-нибудь богу", быть пророком и "карать слабость и порок". Две другие большие поэмы Т., "Андрей" и "Помещик", значительно уступают первым. В "Андрее" многоглаголиво и скучно описывается нарастание чувства героя поэмы к одной замужней женщине и ее ответные чувства; "Помещик" написан в юмористическом тоне и представляет собою, по терминологии того времени, "физиологический" очерк помещичьей жизни - но схвачены только внешние, смехотворные ее черты.

Одновременно с поэмами Т. написал ряд повестей, в которых тоже очень ярко сказалось лермонтовское влияние. Только в эпоху безграничного обаяния печоринского типа могло создаться преклонение молодого писателя пред Андреем Колосовым, героем повести того же названия (1844). Автор выдает нам его за "необыкновенного" человека, и он действительно совершенно необыкновенный... эгоист, который, не испытывая ни малейшего смущения, на весь род людской смотрит как на предмет своей забавы. Слово "долг" для него не существует: он бросает полюбившую его девушку с большею легкостью, чем иной бросает старые перчатки, и с полною бесцеремонностью пользуется услугами товарищей. В особенную заслугу ему вменяется то, он "не становится на ходули". В том ореоле, которым молодой автор окружил Колосова, несомненно сказалось и влияние Жорж Занд, с ее требованием полной искренности в любовных отношениях. Но только тут свобода отношений получила весьма своеобразный оттенок: то, что для Колосова было водевилем, для страстно полюбившей его девушки превратилось в трагедию. Не смотря на неясность общего впечатления, повесть носит на себе яркие следы серьезного таланта. Вторая повесть Т., "Бреттер" (1846), представляет собою авторскую борьбу между лермонтовским влиянием и стремлением дискредитировать позерство. Герой повести Лучков своею таинственною угрюмостью, за которою чудится что-то необыкновенно глубокое, производит сильное впечатление на окружающих. И вот, автор задается целью показать, что нелюдимость бреттера, его таинственная молчаливость весьма прозаически объясняются нежеланием жалчайшей посредственности быть осмеянной, его "отрицание" любви - грубостью натуры, равнодушие к жизни - каким-то калмыцким чувством, средним между апатиею и кровожадностью. Содержание третьей повести Т.: "Три портрета" (1846) почерпнуто из семейной хроники Лутовиновых, но очень уж в ней сконцентрировано все необыденное этой хроники. Столкновение Лучинова с отцом, драматическая сцена, когда сын, стиснув шпагу в руках, злобными и непокорными глазами смотрит на отца и готов поднять на него руку - все это гораздо более было бы уместно в каком-нибудь романе из иностранной жизни. Слишком густы также краски, наложенные на Лучинова-отца, которого Т. заставляет 20 лет не говорит ни единого слова с женой из-за туманно выраженного в повести подозрения в супружеской неверности. - Рядом со стихами и романтическими повестями, Т. пробует свои силы и на драматическом поприще. Из его драматических произведений наибольший интерес представляет написанная в 1856 г. живая, забавная и сценичная жанровая картинка "Завтрак у предводителя", до сих пор удержавшаяся в репертуаре. Благодаря, в особенности, хорошему сценическому исполнению пользовались также успехом "Нахлебник" (1848), "Холостяк" (1849), "Провинциалка", "Месяц в деревне". Автору особенно был дорог успех "Холостяка". В предисловии к изданию 1879 г. Т., "не признавая в себе драматического таланта", вспоминает "с чувством глубокой благодарности, что гениальный Мартынов удостоил играть в четырех из его пьес и, между прочим, пред самым концом своей блестящей, слишком рано прерванной карьеры, превратил силою великого таланта, бледную фигуру Мошкина в "Холостяке" в живое и трогательное лицо".

Несомненный успех, выпавший на долю Т. на первых же порах его литературной деятельности, не удовлетворял его: он носил в душе сознание возможности более значительных замыслов - а так как то, что пока выливалось на бумагу, не соответствовало их широте, то он "возымел твердое намерение вовсе оставить литературу". Когда, в конце 1846 г., Некрасов и Панаев задумали издавать "Современник", Т. отыскал у себя, однако, "пустячок", которому и сам автор, и Панаев настолько мало придавали значения, что он был помещен даже не в отделе беллетристики, а в "Смеси" первой книжки "Современника" 1847 г., Чтобы сделать публику еще снисходительнее, Панаев к скромному и без того названию очерка: "Хорь и Калиныч" прибавил еще заглавие: "из записок охотника". Публика оказалась более чуткой, чем опытный литератор. К 1847 г. демократическое или, как оно тогда называлось, "филантропическое" настроение начинало достигать в лучших литературных кружках высшего своего напряжения. Подготовленная пламенною проповедью Белинского, литературная молодежь проникается новыми духовными течениями; в один, два года целая плеяда будущих знаменитых и просто хороших писателей - Некрасов, Достоевский, Гончаров, Т., Григорович, Дружинин, Плещеев и др. - выступают с рядом произведений, производящих коренной переворот в литературе и сразу сообщающих ей то настроение, которое потом получило свое общегосударственное выражение в эпохе великих реформ. Среди этой литературной молодежи Т. занял первое место, потому что направил всю силу своего высокого таланта на самое больное место дореформенной общественности - на крепостное право. Поощренный крупным успехом "Хоря и Калинича", он написал ряд очерков, которые в 1852 г. были изданы под общим именем "Записок Охотника". Книга сыграла первоклассную историческую роль. Есть прямые свидетельства о сильном впечатлении, которое она произвела на наследника престола, будущего освободителя крестьян. Обаянию ее поддались и все вообще чуткие сферы правящих классов. "Запискам Охотника" принадлежит такая же роль в истории освобождения крестьян, как в истории освобождения негров - "Хижине дяди Тома" Бичер Стоу, но с тою разницею, что книга Т. несравненно выше в художественном отношении. Объясняя в своих воспоминаниях, почему он в самом начале 1847 г. уехал заграницу, где написано большинство очерков "Записок Охотника", Тургенев говорит: "я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; мне необходимо нужно было удалиться от моего врага за тем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца - с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была моя Аннибаловская клятва". Категоричность Т., однако, относится только к внутренним мотивам "Записок Охотника", а не к исполнению их. Болезненно-придирчивая цензура 40-х годов не пропустила бы сколько-нибудь яркий "протест", сколько-нибудь яркую картину крепостных безобразий. И действительно, непосредственно крепостное право затрагивается в "Записках Охотника" сдержанно и осторожно. "Записки Охотника" - "протест" совсем особого рода, сильный не столько обличением, не столько ненавистью, сколько любовью. Народная жизнь пропущена здесь сквозь призму душевного склада человека из кружка Белинского и Станкевича. Основная черта этого склада - тонкость чувств, преклонение пред красотой и вообще желание быть не от мира сего, возвыситься над "грязной действительностью". Значительная часть народных типов "Записок Охотника" принадлежит к людям такого покроя. Вот романтик Калиныч, оживающий только тогда, когда ему рассказывают о красотах природы - горах, водопадах и т. п.; вот Касьян с Красивой Мечи, от тихой души которого веет чемто совершенно неземным; вот Яша ("Певцы"), пение которого трогает даже посетителей кабака, даже самого кабатчика. Рядом с натурами глубоко поэтическими, "Записки Охотника" выискивают в народе типы величавые. Однодворец Овсяников, богатый крестьянин Хорь (за которого Т. уже в 40-х гг. упрекал в идеализации) величественно спокойны, идеально честны и своим "простым, но здравым умом" прекрасно понимают самые сложные общественно-государственные отношения. С каким удивительным спокойствием умирают в очерке "Смерть" лесовщик Максим и мельник Василий; сколько чисто романтической обаятельности в мрачновеличественной фигуре неумолимо честного Бирюка! Из женских народных типов "Записок Охотника" особенного внимания заслуживают Матрена ("Каратаев"), Марина (Свидание) и Лукерья ("Живые Мощи"; последний очерк залежался в портфеле Т. и увидел свет лишь четверть века спустя, в благотворительном сборнике "Складчина", 1874 г.): все они глубоко женственны, способны на высокое самоотречение. И если мы к этим мужским и женским фигурам "Записок Охотника" прибавим удивительно симпатичных ребятишек из "Бежина Луга", то получится целая одноцветная галерея лиц, относительно которых никак нельзя сказать, что автор дал тут народную жизнь во всей ее совокупности.

С поля народной жизни, на котором растут и крапива, и чертополох, и репейник, автор сорвал только красивые и благоухающие цветы и сделал из них прекрасный букет, благоухание которого было тем сильнее, что представители правящего класса, выведенные в "Зап. Охотника", поражают своим нравственным безобразием. Господин Зверков ("Ермолай и Мельничиха") считает себя человеком очень добрым; его даже коробит, когда крепостная девка с мольбою бросается ему в ноги, потому что по его мнению "человек никогда не должен свое достоинство терять"; но он с глубоким негодованием отказывает этой "неблагодарной" девке в разрешении выйти замуж, потому что его жена останется тогда без хорошей горничной. Гвардейский офицер в отставке Аркадий Павлыч Пеночкин ("Бурмистр") устроил свой дом совсем по-английски; за столом у него все великолепно сервировано и выдрессированные лакеи служат превосходно. Но вот один из них подал красное вино не подогретым; изящный европеец нахмурился и, не стесняясь присутствием постороннего лица, приказал "на счет Федора... распорядиться". Мардарий Аполлоныч Стегунов ("Два помещика") - тот совсем добряк: идиллически сидит на балконе прекрасным летним вечером и пьет чай. Вдруг донесся "до нашего слуха звук мерных и частых ударов". Стегунов "прислушался, кивнул головой, хлебнул, и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и, как бы невольно вторя ударам: чюки-чюки-чюк! чюки-чюк! чюки-чюк! ". Оказалось, что наказывают "шалунишку Васю", буфетчика "с большими бакенбардами". Благодаря глупейшему капризу злющей барыни ("Каратаев"), трагически складывается судьба Матрены. Таковы представители помещичьего сословия в "Записках Охотника". Если и встречаются между ними порядочные люди, то это или Каратаев, кончающий жизнь трактирным завсегдатаем, или буян Чертопханов, или жалкий приживальщик - Гамлет Щигровского уезда. Конечно, все это делает "Записки Охотника" произведением односторонним; но это та святая односторонность, которая приводит к великим результатам. Содержание "Записок Охотника" во всяком случае, было не выдумано - и вот почему в душе каждого читателя во всей своей неотразимости вырастало убеждение, что нельзя людей, в которых лучшие стороны человеческой природы воплощены так ярко, лишать самых элементарных человеческих прав. В чисто художественном отношении "Записки Охотника" вполне соответствуют великой идее, положенной в их основание, и в этой гармонии замысла и формы главная причина их успеха. Все лучшие качества тургеневского таланта получили здесь яркое выражение. Если сжатость составляет вообще одну из главных особенностей Т., совсем не писавшего объемистых произведений, то в "Записках Охотника" она доведена до высшего совершенства. Двумя-тремя штрихами Т. рисует самый сложный характер: назовем для примера хотя бы завершительные две странички очерка, где душевный облик "Бирюка" получает такое неожиданное освещение. Наряду с энергиею страсти, сила впечатления увеличивается общим, удивительно мягким и поэтическим колоритом. Пейзажная живопись "Записок Охотника" не знает себе ничего равного во всей нашей литературе. Из среднерусского, на первый взгляд бесцветного пейзажа Т. сумел извлечь самые задушевные тона, в одно и тоже время и меланхолические, и сладко-бодрящие. В общем, Т. "Записками Охотника" по технике занял первое место в ряду русских прозаиков. Если Толстой превосходит его широтою захвата, Достоевский - глубиною и оригинальностью, то Т. - первый русский стилист. В его устах "великий, могучий, правдивый и свободный русский язык", которому посвящено последнее из его "Стихотворений в прозе", получил самое благородное и изящное свое выражение.

Личная жизнь Т., в то время, когда так блестяще развертывалась его творческая деятельность, складывалась невесело. Несогласия и столкновения с матерью принимали все более и более острый характер - и это не только нравственно его развинчивало, но приводило также к крайне стесненному материальному положению, которое осложнялось тем, что все считали его человеком богатым. К 1845 г. относится начало загадочной дружбы Т. с знаменитой певицей Виардо-Гарсия. Неоднократно были сделаны попытки пользоваться для характеристики этой дружбы рассказом Т.: "Переписка", с эпизодом "собачьей" привязанности героя к иностранной балерине, существу тупому и совершенно необразованному. Было бы, однако, грубою ошибкой видеть в этом прямо автобиографический материал. Виардо необыкновенно тонкая художественная натура; муж ее был прекрасный человек и выдающийся критик искусства, которого Т. очень ценил и который в свою очередь, высоко ставил Т. и переводил его сочинения на франц. язык. Несомненно также, что в первое время дружбы с семьей Виардо Т., которому мать целых три года за привязанность к "проклятой цыганке" не давала ни гроша, весьма мало напоминал популярный за кулисами тип "богатого русского". Но, вместе с тем, глубокая горечь, которою проникнут рассказанный в "Переписке" эпизод, несомненно имела и субъективную подкладку. Если мы обратимся к воспоминаниям Фета и к некоторым письмам Т., мы увидим, с одной стороны, как права была мать Т., когда она его называла "однолюбом", а с другой, что, прожив в тесном общении с семьею Виардо целых 38 лет, он, все таки, чувствовал себя глубоко и безнадежно одиноким. На этой почве выросло тургеневское изображение любви, столь характерное даже для его всегда меланхоличной творческой манеры. Т. - певец любви неудачной по преимуществу. Счастливой развязки у него почти ни одной нет, последний аккорд - всегда грустный. Вместе с тем, никто из русских писателей не уделил столько внимания любви, никто в такой мере не идеализировал женщину. Это было выражением его стремления забыться в мечте. Герои Тургенева всегда робки и нерешительны в своих сердечных делах: таким был и сам Т. - В 1842 г. Т., по желанию матери, поступил в канцелярию министерства внутренних дел. Чиновник он был весьма плохой, а начальник канцелярии Даль, хотя тоже был литератор, к службе относился весьма педантически. Кончилось дело тем, что прослужив года 1 1/2, Т., к немалому огорчению и неудовольствию матери, вышел в отставку. В 1847 г. Т. вместе с семейством Виардо уехал за границу, жил в Берлине, Дрездене, посетил в Силезии больного Белинского, с которым его соединяла самая тесная дружба, а затем отправился во Францию. Дела его были в самом плачевном положении; он жил займами у приятелей, авансами из редакций, да еще тем, что сокращал свои потребности до минимума. Под предлогом потребности в уединении, он в полном одиночество проводил зимние месяцы то в пустой даче Виардо, то в заброшенном замке Жорж Занд, питаясь чем попало.

Февральская революция и Июньские дни застали его в Париже, но не произвели на него особенного впечатления. Глубоко проникнутый общими принципами либерализма, Т. в политических своих убеждениях всегда был, по собственному его выражению, "постепеновцем", и радикально-социалистическое возбуждение 40-х гг., захватившее многих его сверстников, коснулось его сравнительно мало. В 1850 г. Т. вернулся в Россию, но с матерью, умершей в том же году, он так и не свиделся. Разделив с братом крупное состояние матери, он по возможности облегчил тяготы доставшихся ему крестьян. В 1852 г. на него неожиданно обрушилась гроза. После смерти Гоголя Т. написал некролог, которого не пропустила петербургская цензура, потому что, как выразился известный Мусин-Пушкин, "о таком писателе преступно отзываться столь восторженно". Единственно для того, чтобы показать, что и "холодный" Петербург взволнован великою потерею, Т. отослал статейку в Москву, В. И. Боткину, и тот ее напечатал в "Москов. Вед.". В этом усмотрели "бунт", и автор "Записок Охотника" был водворен на съезжую, где пробыл целый месяц. Затем он был выслан в свою деревню и только благодаря усиленным хлопотам гр. Алексея Толстого года через два вновь получил право жить в столицах. Литературная деятельность Т. с 1847 г., когда появляются первые очерки "Записок Охотника", до 1856 г., когда "Рудиным" начинается наиболее прославивший его период больших романов, выразилась, кроме законченных в 1851 г. "Записок Охотника" и драматических произведений, в ряде более или менее замечательных повестей: "Дневник лишнего человека" (1850), "Три встречи" (1852), "Два приятеля" (1854), "Муму" (1854), "Затишье" (1854), "Яков Пасынков" (1855), "Переписка" (1856). Кроме "Трех встреч". которые представляют собою довольно незначительный анекдот, прекрасно рассказанный и заключающий в себе удивительно поэтическое описание итальянской ночи и летнего русского вечера, все остальные повести нетрудно объединить в одно творческое настроение глубокой тоски и какого-то беспросветного пессимизма. Это настроение теснейшим образом связано с унынием, которое охватило мыслящую часть русского общества под влиянием реакции первой половины 50-х годов. Доброю половиною своего значения обязанный идейной чуткости и уменью улавливать "моменты" общественной жизни, Т. ярче других своих сверстников отразил уныние эпохи. Именно теперь в его творческом синтезе создался тип "лишнего человека" - это до ужаса яркое выражение той полосы русской общественности, когда непошлому человеку, потерпевшему крушение в сердечных делах, решительно нечего было делать. Глупо заканчивающий свою умно начатую жизнь Гамлет Щигровского у. ("Записки Охотника"), глупо погибающий Вязовнин ("Два приятеля"), герой "Переписки", с ужасом восклицающий, что "у нас русских нет другой жизненной задачи, как разработка нашей личности", Веретьев и Маша ("Затишье"), из которых первого пустота и бесцельность русской жизни приводит к трактиру, а вторую в пруд - все эти типы бесполезных и исковерканных людей зародились и воплотились в очень ярко написанные фигуры именно в годы того безвременья, когда даже умеренный Грановский восклицал: "благо Белинскому, умершему во время". Прибавим сюда из последних очерков "Записок Охотника" щемящую поэзию "Певцов", "Свидания", "Касьяна с Красивой Мечи", грустную историю Якова Пасынкова, наконец "Муму", которую Карлейль считал самою трогательною повестью на свете - и мы получим целую полосу самого мрачного отчаяния. В силу той же чуткости к колебаниям общественной атмосферы, Т. вслед за наступлением в 1855 г. новой полосы государственной жизни, пишет четыре крупнейших своих произведения; "Рудин" (1856), "Дворянское гнездо" (1859), "Накануне" (1860), "Отцы и Дети" (1862), в которых является самым замечательным выразителем первой половины эпохи реформ. Ярче всех своих сверстников он уловил тот момент единодушия общественных стремлений, когда все хоронили старое и не предвидя никаких осложнений, надеялись на лучшее будущее. Затем Т. первый с необыкновенною силою изобразил и поворотный пункт эпохи, когда начался разброд и из среды сторонников новых веяний выделились два течения - умеренных "отцов" и быстро понесшихся вперед "детей". В лице Рудина Т. хоронил безволье и бездеятельность поколения 40-х годов, его бесцельное прозябание и бесплодную гибель. Перед нами богато одаренный человек с лучшими намерениями, но совершенно пасующий перед действительностью, страстно зовущий и увлекающий других, но сам совершенно лишенный страсти и темперамента, позер и фразер, но не из фатовства, а потому, что он электризуется собственными словами и в ту минуту, когда он говорит, ему искренно кажутся легко преодолимыми всякие препятствия. Отношение автора к Рудину - двойственное, не свободное от противоречий. Устами Лежнева он то развенчивает его, то ставит на пьедестал. Дело в том, что в лице Рудина переплелись Wahrheit und Dichtung. До известной степени Рудин - портрет знаменитого агитатора и гегельянца Бакунина, которого Белинский определял как человека с румянцем на щеках и без крови в сердце. Живые черты исторического деятеля Т. перемешал с прозою серого повседневного существования - и контраст между проповедью Рудина и его мизерным прозябанием получился поразительный.

Явившись в эпоху, когда общество лихорадочно мечтало о "деле", и притом без эпилога, не пропущенного цензурою (смерть Рудина на июньских баррикадах), "Рудин" был понят весьма односторонне. Герой романа стал нарицательным именем для людей, у которых слово не согласуется с делом. Так, между прочим, понял роман Т. Некрасов, который в своей поэме "Саша" печатно раньше изобразил человека рудинского типа, но которому в действительности сюжет поэмы подсказала сданная в редакцию "Современника" рукопись Т. (см. предисловие Т. к изданию его соч. 1879 г.). Точно также отнеслась к Рудину критика 60-х годов, которая нашла в Рудинском "фразерстве" лишнее орудие для своей борьбы с отживающим поколением. Позднейший читатель никак не может согласиться ни с насмешливым, ни, тем более, с презрительным отношением к Рудину. Надо рассматривать Рудина в связи с общественными условиями его времени - и тогда станет очевидным, что его богатые природные задатки пропали даром не только по его собственной вине. В Западной Европе из Рудиных вырабатываются блестящие ораторы и вожди общественных групп; а какую общественную "деятельность" мог бы себе избрать Рудин в России 40-х годов?.. Была в то время только одна область, отвечавшая понятию о высшем назначении человека - область слова, литературного, профессорского и кружкового. Искренно произнесенные "пышные" фразы были тогда и делом, сея в душе слушателей то стремление к идеалу, которое подготовляло лучшее будущее России. Это видно из самого романа, где "фразер" Рудин оказывает облагораживающее влияние и на Лежнева, и на молодого энтузиаста Басистова, и на чуткую Наталью, в лице которой выступает новая русская женщина, с ее жаждою выбиться из сферы мелких житейских интересов. - Если в "Рудине" Т., чутко идя на встречу нарождающейся потребности в живой деятельности, казнил только праздно болтающих людей поколения сороковых годов, то в "Дворянском Гнезде" он пропел отходную всему своему поколению и без малейшей горечи уступал место молодым силам. В лице Лаврецкого мы несомненно имеем одного из самых симпатичных представителей дворянско-помещичьей полосы русской жизни; он человек и тонко мыслящий, и тонко чувствующий. И тем не менее он не может не согласиться со своим другом, энтузиастом Михалевичем, когда тот, перебрав события его жизни, называет его "байбаком". Вся эта жизнь была отдана личным радостям или личному горю. "Ухлопав себя на женщину", Лаврецкий в 35 - 40 лет сам себя хоронит, считая свое прозябание на земле простым "догоранием". Он протестует против Михалевича только тогда, когда тот его аттестует как "злостного, рассуждающего байбака". Именно "рассуждающего" байбачества, т. е. возведения своего обеспеченного крестьянским трудом безделья в какую либо аристократическую теорию, у демократа Лаврецкого нет и следа. Лаврецкий - "байбак" только потому, что вся жизнь русская обайбачилась и спала сном глубоким. Не спал один лишь работавший на Лаврецких народ - и именно потому Лаврецкий преклоняется пред "народною правдою". Потеряв за границею свое семейное счастье, он приезжает на родину с твердым намерением взяться за "дело". Но увы! это "дело" смутно для него самого, да и не могло быть ясно в эпоху полного застоя общественной жизни. Достаточно было, поэтому, первых проблесков сочувствия к нему со стороны героини романа Лизы, чтобы неутоленная жажда личного счастья снова залила все его существо - а вторичная незадача снова и окончательно надломила мягкого романтика. Правда, в эпилоге мы узнаем, что Лаврецкий как будто обрел "дело": он научился "землю пахать" и "хорошо устроил своих крестьян". Но какое же тут "дело" в высшем смысле этого слова? Землю пахал, конечно, не он сам, а его крепостные, и если он их "хорошо" устроил, то это только значило, что он их не притеснял и не выжимал из них последние соки. Положительных элементов для деятельности эти отрицательные добродетели не давали.

С еще большею яркостью отходящая полоса русской жизни сказалась в поэтическом образе Лизы Калитиной. Наряду с Пушкинской Татьяной, Лиза принадлежит к числу самых обаятельных фигур русской литературы. Она вся порыв к добру и героическое милосердие; она относится к людям с тою чисто русскою, лишенною внешнего блеска, но глубоко в сердце сидящею жалостью, которая характеризует древнерусских подвижниц. Выросшая на руках будущей схимницы, Лиза душевными корнями вся в старой, мистической Руси. Простая русская девушка, она даже не умеет формулировать то высокое и доброе, что наполняет ее душу; у ее нет "своих слов". Не умом, а сердцем она поняла Лаврецкого и полюбила его тою народно русскою любовью, которая слово "любить" заменяет словом "жалеть". Составляя, вместе с тем, органическое звено стародворянской обеспеченной жизни, с ее отсутствием общественных интересов, Лиза воплощает собою ту полосу русской общественности, когда вся жизнь женщины сводилась к любви и когда, потерпев неудачу в ней, она лишалась всякой цели существования. Своим зорким творческим оком Т. уже видел нарождение новой русской женщины - и, как выражение новой полосы русской жизни, сделал ее центром следующего общественного романа своего: "Накануне". Уже в заглавии его было нечто символическое. Вся русская жизнь была тогда накануне коренных социально-государственных перемен, накануне разрыва с старыми формами и традициями. Героиня романа, Елена поэтическое олицетворение характерного для начальных лет эпохи реформ неопределенного стремления к хорошему и новому, без точного представления об этом новом и хорошем. Елена не отдает себе вполне ясного отчета в своих стремлениях, но инстинктивно душа ее куда-то рвется: "она ждет", по определению влюбленного в нее художника Шубина, в уста которого автор вложил большую часть своих собственных комментариев к событиям романа. Как молодая девушка, она ждала, конечно, прежде всего любви. Но в выборе, который она сделала между тремя влюбленными в нее молодыми людьми, ярко сказалась психология новой русской женщины, а символически - новое течение русской общественности. Как и Лиза Калитина, Елена от природы великодушна и добра; и ее с детства влечет к несчастным и заброшенным. Но любовь ее не только сострадательная: она требует деятельной борьбы со злом. Вот почему ее воображение так поражено встречею с болгарином Инсаровым, подготовляющим восстание против турок. Пусть он во многих отношениях ниже и талантливого шалуна Шубина, и другого поклонника Едены - ученого и благородно-мыслящего Берсенева, будущего преемника Грановского; пусть он, по определению Шубина, "сушь", пусть в нем "талантов никаких, поэзии нема". Но ошибся бедный Шубин, когда, разобрав качества начинавшего возбуждать его опасения Инсарова, он утешал себя тем, что "эти качества, слава Богу, не нравятся женщинам. Обаяния нет, шарму". Все это было бы верно для прежней женщины: новая русская женщина - и в лице ее новая русская жизнь - искала прежде всего нравственного обаяния и практического осуществления идеалов. "Освободить свою родину. Эти слова так велики, что даже выговорить страшно", восклицает Елена в своем дневнике, припоминая сказанное Инсаровым - и выбор ее сделан. Она пренебрегает приличиями, отказывается от обеспеченного положения и идет с Инсаровым на борьбу и может быть на смерть, когда Инсаров преждевременно умирает от чахотки, Елена решает "остаться верной его памяти", оставшись верной "делу всей его жизни". Возвратиться на родину она не хочет. "Вернуться в Россию", пишет она родителям - "зачем? Что делать в России?" Действие происходит в глухую пору реакции конца дореформенной эпохи - и что, действительно, было делать тогда в России человеку с таким порывом к реальному осуществлению общественных идеалов? Понял, наконец, теперь Шубин стремление Елены согласовать слово и дело - и печально размышляет над причинами ухода Елены с Инсаровым. Винит он в этом отсутствие у нас людей сильной, определенной воли. "Нет еще у вас никого, нет людей, куда ни посмотри. Все - либо мелюзга, грызуны, гамлетики, самоеды, либо темнота и глушь подземная, либо толкачи, из пустого в порожнее переливатели, да палки барабанные! Нет, кабы были между нами путные люди, не ушла бы от нас эта девушка, эта чуткая душа, не ускользнула бы как рыба в воду! " Но роман недаром называется "Накануне". Когда Шубин кончает свою элегию возгласом: "Когда же наша придет пора? Когда у нас народятся люди?", его собеседник дает ему надежду на лучшее будущее, и Шубин - верное эхо авторских дум - ему верит. "Дай срок, ответил Увар Иванович, - будут.

- Будут? Почва! Черноземная сила! Ты сказал - будут? Смотрите ж, я запишу ваше слово".

- Всего два года отделяют "Накануне" от последующего и самого знаменитого общественного романа Т., "Отцов и детей"; но огромные перемены произошли за этот короткий срок в общественных течениях. Широкими волнами катилась теперь русская жизнь, все более и более выделяя настроение, которое уже не довольствовалось неопределенными перспективами на лучшее будущее. Недавнее радостно-умиленное единодушие всех слоев общества исчезло. Нарождалось поколение, далеко ушедшее в своих стремлениях и идеалах от того скромного минимума человеческих прав, который давали стоявшие тогда на очереди реформы. Но как ни резко было по существу обособление этой новой общественной группы, оно еще было в подготовительном фазисе и никому не приходило на ум констатировать распадение прогрессивного течения на два почти враждебных друг другу лагеря. Когда Т. одному из своих приятелей, человеку очень умному и чуткому на "веяния" эпохи, сообщил план "Отцов и детей", то получил ответ, повергший его в совершенное изумление: "Да ведь ты, кажется, уже представил подобный тип... в Рудине". - "Я промолчал, говорит Т.; что было сказать? Рудин и Базаров - один и тот же тип! " Для поразительно тонкой наблюдательности Т. разделение на два поколения обрисовывалось уже ясными очертаниями; он понимал всю глубину разлада. Впрочем, трудно сказать, чтобы Т. принадлежала только честь первой диагностики, проницательность которой увеличивается тем, что роман, хотя и появился в начале 1862 г., но закончен был уже летом 1861 г., а задуман значит, куда раньше, т. е. буквально в самый момент зарождения новых настроений молодого поколения. Тут уже как будто не простое констатирование: в значительной степени роман Т. содействовал самому дифференцированию нового миросозерцания. В "Отцах и детях" достигла самого полного выражения одна из самых характерных особенностей новейшей русской литературы вообще и Т. в частности - теснейшая связь литературного воздействия с реальными течениями общественных настроений. В произведениях Т. литература и жизнь до такой степени сближаются одна с другою, что при анализе того или другого воспроизведенного ими общественного явления часто нельзя отличить, где кончается литературный генезис его и где начинается непосредственное действие общественных сил. И наоборот - при изучении отдельных Тургеневских типов трудно сказать, где отражение действительности и где сфера пророчески литературного творчества. С удивительною чуткостью отражая носившиеся в воздухе настроения и веяния эпохи, Т. сам до известной степени являлся творцом общественных течений. Романами Т. не только зачитывались: его героям и героиням подражали в жизни. Приступая к изображению новоявленных "детей", Т. не мог не сознавать своей отчужденности от них. В "Накануне" он стоит на стороне молодых героев романа, а пред Еленой, столь шокировавшей своими отступлениями от условной морали людей старого поколения, прямо преклоняется. Такой симпатии он не мог чувствовать к Базарову, с его материалистическим пренебрежением к искусству и поэзии, с его резкостью, столь чуждой мягкой натуре Т. Но отсюда еще бесконечно далеко до "оклеветания" всего молодого поколения, в котором партийное озлобление видело основной мотив романа, и до полного разрыва с новым течением.

В каждом из крупных произведений Т. есть действующее лицо, в уста которого он влагал свое собственное тонкое и меткое остроумие, придававшее такой артистический интерес личной беседе Т. (таковы, напр., Пигасов в "Рудине", Шубин в "Накануне", Потугин в "Дыме"). В "Отцах и детях" вся эта ядовитость сосредоточилась в Базарове, у которого уже поэтому одному является масса точек соприкосновения с автором. При всем коренном разногласии со многими воззрениями Базарова, он все же внушал Т. серьезное уважение. "Во все время писания я чувствовал к Базарову невольное влечение", отмечает Т. в своем дневнике в день окончания романа - и вполне понятно, почему. Ему, летописцу безволия и бессилия пережитого периода, не могло не импонировать то, что с появлением Базаровых исчезает чахлая порода российских Гамлетов и уступает место крепким натурам, знающим, чего они хотят. Во всяком случае, в борьбе двух поколений автор если не на стороне "детей", то и не на стороне "отцов". К Кирсанову дяде он относится полу-иронически; Кирсанов-отец добрый, но недалекий человек; сравнительно умеренный Кирсанов-сын безусловно пасует пред своим радикальным другом Базаровым. Неудивительно, что чуждая наших партийных споров немецкая критика выражала впоследствии великое удивление тому, как могла партия "радикалов" усмотреть отрицательное отношение в "таком гордом образе, одаренном такою силою характера и такою полною отчужденностью от всего мелкого, пошлого, вялого и ложного". Поместивший роман в своем журнале Катков писал Т.: "Вы пресмыкаетесь перед молодым поколением". Но роман появился в очень острый момент: вновь ожило старое понятие о "вредных" идеях, нужна была кличка для обозначения политического радикализма. Ее нашли в слове "нигилист", которым Базаров определяет свое отрицательное ко всему отношение. С ужасом заметил Т., какое употребление сделали из этого термина люди, с политическими взглядами которых он не имел ничего общего. В литературе враждебное отношение к роману ярче всего сказалось в статье критика "Современника", М. А. Антоновича: "Асмодей нашего времени".

С "Современником", где до 1859 г. Т. был постоянным сотрудником, у него уже раньше установились холодные отношения, частью из-за личных отношений Т. к Некрасову, частью потому, что радикализм Чернышевского и Добролюбова не был симпатичен Т. Но все-таки, всего за 1 1/2 года перед тем, "Накануне" нашло на страницах "Современника" восторженную оценку в известной статье Добролюбова: "Когда же придет настоящий день", - а теперь Т. был формально причислен к ретроградному лагерю. Другой орган "детей" - "Рус. Слово", в лице Писарева - не только не усмотрел в Базарове клеветы, но признал его своим идеалом. В общем, однако, положение Т., как любимца всех слоев читающей публики и выразителя передовых стремлений русского общества, было поколеблено. Если взглянуть на Базарова с исторической точки зрения, как на тип, отражающий настроение шестидесятых гг., то он, несомненно, страдает неполнотою. Радикализм общественно-политический, столь сильный в это время, в романе почти не затронут; то место, где Базаров выражает полное равнодушие к тому, что у мужика будет хорошая изба, дает прямо неверное представление о восторженном демократизме нового поколения. - В промежутках между четырьмя знаменитыми романами своими Т. написал вдумчивую статью "Гамлет и Дон-Кихот" (1860) и три замечательные повести: "Фауст" (1856), "Ася" (1858), "Первая любовь" (1860), в которых дал несколько привлекательнейших женских образов. Княжна Засекина ("Первая любовь") просто грациозно-кокетлива, но героиня "Фауста" и Ася - натуры необыкновенно глубокие и цельные. Первая сгорела от глубины чувства, внезапно на нее налетевшего; Ася, подобно Наталье в "Рудине", спаслась бегством от своего чувства, когда увидела, как не соответствует его силе безвольный человек которого она полюбила. - В "Отцах и Детях" творчество Т. достигло своей кульминационной точки. В появившихся в 1864 г. "Призраках" элемент фантастический переплетается с рассудочным. Ту же смесь желания отрешиться от современности с раздражением против ее представляет собою своеобразный "отрывок" из записок "умершего художника" - "Довольно" (1865). Ясно чувствуется, что охлаждение, вызванное "Отцами и Детьми", болезненно сказалось в сердце автора, столь привыкшем в всеобщей читательской любви.

Высшей точки авторское раздражение достигло в "Дыме" (1867). Трудно сказать, какая из общественно-политических групп того времени изображена здесь злее. Молодое поколение и заграничная эмиграция представлены с одной стороны в ряде дурачков и тараторящих барынь, с другой - в коллекции любителей так или иначе пожить на чужой счет. В "Отцах и Детях" Т. проводил резкую демаркационную линию между убежденными представителями новых идей и такими ничтожными прихвостнями времени, как "эмансипированная" губернская барынька Кукшина и соединяющий "прогрессивность" с продажею водки откупщический сынок Сытников. В "Дыме" Сытниковы да Кувшины выступают на первый план, а эмиграция олицетворена в фигуре "великого" молчальника Губарева, слава которого держится на том, что он никогда ничего не говорит и только глубокомысленно издает какое то нечленораздельное мычание. В столь же печальном освещении является аристократическая среда, собирающаяся под "arbre russe" в Баден-Бадене и предающаяся какой то вакханалии реакционных вожделений. Наконец, славянофильские мечтания о русской самобытности предаются самому ядовитому глумлению в речах желчного западника Потугина, устами которого несомненно говорит иногда сам автор. Общий пессимизм проникает повесть, название которой навеяно мыслью, что все "людское" - дым", и "особенно все русское".

- Пароксизм раздражения длился, однако, недолго. В "Литературных воспоминаниях" (1868), Т. говорит уже без всякой горечи о своей размолвке с прогрессивными элементами и фактически доказывает, как далек он был от желания написать в "Отцах и Детях" карикатуру на молодое поколение вообще и на Добролюбова в частности. В том же году был преобразован в общелитературный журнал "Вестник Европы"; Т. становится его постоянным сотрудником и разрывает связи с Катковым. Этот разрыв не обошелся Т. даром. Его стали преследовать и в "Рус. Вест. ", и в "Моск. Вед. ", нападки которых стали особенно ожесточенными в конце 70-х годов, когда по поводу оваций, выпавших на долю Т., Катковский орган уверял, что Т. "кувыркается" пред прогрессивною молодежью. Ряд небольших повестей, с которыми Т. выступил в конце 1860-х гг. и первой половине 1870-х ("Бригадир", "История лейтенанта Ергунова", "Несчастная", "Странная история", "Степной король Лир", "Стук, стук, стук", "Вешние воды", "Пунин и Бабурин", "Стучит" и др.) весь относится к категории воспоминаний о далеком прошлом. За исключением "Вешних вод", герой которых представляет собою еще одно интересное добавление к Тургеневской галерее безвольных людей, все эти повести мало прибавляют к "тоталитету" - как говорили в 40-х годах - литературного значения Т. Воздержание Т. от разработки более современных тем до известной степени объясняется тем, что он теперь все меньше и меньше сталкивался с живою русскою действительностью. Уже начиная с 1856 г., когда с него окончательно была снята опала, он подолгу живал за границею, то лечась на водах, то гостя у Виардо; но все-таки он нередко бывал и у себя в Спасском, и в Петербурге. С начала 1860-х годов он совсем поселяется в Баден-Бадене, где "Villa Tourgueneff", благодаря тому, что там же поселилась семья Виардо, стала интереснейшим музыкально-артистическим центром. Война 1870 г. побудила семью Виардо покинуть Германию и переселиться в Париж; перебрался туда и Т. Переселение в Париж сблизило Т. со многими эмигрантами и вообще с заграничною молодежью, которая теперь перестала его чуждаться, - и у него снова явилась охота откликнуться на злобу дня: революционное "хождение в народ". Частью личные впечатления, частью материалы, которые ему доставляли друзья из России (в том числе документы по так называемому "процессу 50"), создали в нем уверенность, что он сможет схватить общую физиономию русского революционного движения. В результате получился самый крупный по объему, но не по значению из романов Т., "Новь" (1877). Глубоко убежденный в том, что революционное движение не имеет почвы в России, Т. тем не менее отнесся с полным вниманием к тому психологическому порыву, который создал движение. Уловить его наиболее характерный черты Т. удалось не вполне. Он сделал центром романа одного из обычных в его произведениях безвольных людей, столь характерных для поколения 40-х, но никак не 70-х годов. Нежданов - неудачник, идущий пропагандировать, чтобы утишить сердечную боль, и лишенный уверенности в правоте своего дела. Неудивительно, что первые же неудачи вызывают в нем глубокое отчаяние и он лишает себя жизни у порога дела. Несоответствующим действительности оказалось и желание Т. уловить новый тип людей негромкой и неэффектной, но настоящей работы на пользу народу, в лице Соломина и Марианны. "Новь" имела не более как succes d\'estime.

Из позднейших произведений Т. ("Сон", "Рассказ отца Алексея", "Отчаянный", "Клара Милич" и др. наибольшее внимание обратили на себя "Песнь торжествующей любви" и "Стихотворения в прозе". Высоко-поэтическая "Песнь торжествующей любви" видимо иллюстрирует мысль Шопенгауера о гении рода, т. е. о той бессознательности, под влиянием которой мы, помимо своего желания, идем в своей половой жизни по пути, ведущему к продолжению рода. Превосходные "Стихотворения в прозе" (1882) представляют собою ряд накопившихся за долгие годы отдельных мыслей и картинок, отлившихся в удивительно изящную, задушевную и вместе с тем сильную форму. К концу жизни слава Т. достигла своего апогея как в Poccии, где он опять становится всеобщим любимцем, так и в Европе, где критика, в лице самых выдающихся своих представителей - Тэна, Ренана, Брандеса и др. - причислила его к первым писателям века. Приезды его в Россию в 1878 - 1881 гг. были истинными триумфами. Тем болезненнее всех поразили вести о тяжелом обороте, который с 1882 г. приняли его обычные подагрические боли. Умирал Т. мужественно, с полным сознанием близкого конца, но без всякого страха пред ним. Смерть его (в Буживале под Парижем, 22 авг. 1883 г.) произвела огромное впечатление, выражением которого были грандиозные похороны его. Тело великого писателя было, согласно его желанию, привезено в Петербург и похоронено на Волковом кладбище при таком стечении народа, которого никогда ни до того, ни после того не было на похоронах частного лица.

Далеко не полные собрания соч. Т. (нет стихотворений и многих статей) с 1868 г. выдержали 4 изд. Одно собрание соч. Т. (со стихами) было дано при "Ниве" (1898). Стихотворения изданы под ред. С. Н. Кривенки (2 изд., 1885 и 1891). В 1884 г. Литературный фонд издал "Первое собр. писем И. С. Т. ", но множество писем Т., рассеянных по разным журналам еще ждут отдельн. издания. В 1901 г. вышли в Париже письма Т. к франц. друзьям, собранные И. Д. Гальперин-Каминским. Часть переписки Т. с Герценом издана заграницею Драгомановым. Отдельные книги и брошюры о Т. напечатали: Аверьянов, Агафонов, Буренин, Былеев, Венгеров, Ч. Ветринский, Говоруха-Отрок (Ю. Николаев), Добровский, Michel Delines, Евфстафиев, Иванов, Е. Кавелина, Крамп, Любошиц, Мандельштам, Мизко, Mourrier, Невзоров, Незелснов, Овсянико-Куликовский, Острогорский, J. Pavlovsky (фр.), Евг. Соловьев, Страхов, Сухомлинов, Tursch (нем.), Чернышев, Чудинов, Юнгмейстер и др. Ряд обширных статей о Т. вошел в собр. сочинений Анненкова, Белинского, Апол. Григорьева, Добролюбова, Дружинина, Михайловского, Писарева, Скабичевского, Ник. Соловьева, Чернышевского, Шелгунова. Значительные выдержки как из этих, так и из других критич. отзывов (Авдеева, Антоновича, Дудышкина, Де-Пулэ, Лонгинова, Ткачева и др.) даны в сборники В. Зелинского: "Собрание Крит. материалов для изуч. произв. И. С. Т." (3-е изд. 1899). Отзывы Ренана, Абу, Шмидта, Брандеса, де-Вогюэ, Мериме и др. приведены в книге: "Иностран. критика о Т." (1884). Многочисленные биографич. материалы, рассеянные по журналам 1880-х и 90-х гг., указаны в "Обзоре трудов умерших писателей" Д. Д. Языкова, вып. III - VIII.

С. Венгеров

Тургор

или внутриклетное давление - вызывается осмотическими процессами между омывающим растительную клетку почвенным раствором или водою и клеточным соком, заключающим разнообразные осмотически-сильные вещества, как напр. соли органических и неорганических кислот и различные сахара; роль полупроницаемой перепонки играет пленчатый слой живой протоплазмы, разрушающийся при отмирании, почему мертвая, клетка тургесцировать уже не может. Величину Т. легко определить пласмолизируя клетку растворами солей определенной осмотической концентрации. Обычно давление это равно 2-3 атмосферам, достигая, в отдельных случаях, 10, 15 и даже 20 атмосфер. В Т. растение имеет чисто физический источник силы, обусловливающей крепость растения; теряя Т., клетка и все растение "вянет". Будучи тесно связаны со свойствами плазмы, как полупроницаемой перепонки, явления в значительной степени зависят от состояния живого содержимого клетки: раздражения, получаемые плазмой извне, могут настолько изменить ее осмотические свойства, что Т. более или менее быстро падает или поднимается. Значительную роль играет Т. в явлениях роста, растягивая, во вторую фазу его, эластичную оболочку клетки.

А. Рихтер.

Турин

(ит. Torino) - гл. город итальянской провинции Т., до 1860 г. главный город Сардинского королевства, в 1861 - 65 гг. - Итальянского королевства; под 45?4\' с. ш. и 7?42\' в. д. от Гринвича, на высоте 239 м. над ур. моря, на лев. бер. р. По, при впадении в нее р. Доры Рипария. Климат здоровый, но колебания температуры значительны. Зима довольно холодная. Средняя годовая темп. 11,8?, осадков 850 мм. Дождливых дней 105. Расположен очень живописно. Много широких и прямых улиц и красивых площадей. Лучшие улицы: Bиa ди По, Bиa Рома, Bиa Гарибальди, Виа Венти Сеттембре и Корсо Витторе Эммануэле. Главные площади: Пиацца Кастелло, окруженная аркадами, Пиацца Сан-Карло, Пиацца Карло Феличе, с красивым сквером, Пиацца Виттоpиo Эммануэле I, Пиацца дель Кастеллио де Читта, Пиацца Кавур, Пиацца Сольферино и Пиацца Витторио Эммануэле II. Сады: Джардино Пубблико, ботанический, зоологический и королевский. Памятники: конные фигуры Эммануэля Филиберто и Карла Альберта, статуи Амадея VI, принца Евгения Савойского II герцога Фердинанда Генуэзского пред ратушей, Кавура, Гарибальди, Виктора Эммануила I и многих других. Чрез р. По ведут 4 моста. Церкви: собор Сан Джованни Батиста (1492 - 98) в стиле Возрождения, с мраморной капеллой Сантиссимо Сударио (1657 - 74) работы Гварини, служащий гробницей герцогов Савойских; здесь хранится в урне плат, в котором Иосиф Аримафейский обернул тело Христа. Црк. Санта-Мария дель Консолато (1679), сооруженная Гварини, црк. СанФелиппе, црк. Corpus Domini (1609), црк. Сан-Массимо (1849 - 1854), с красивыми фресками, црк. Ротунде Гран Мадре де Дио (1818 - 31) и др. Дворцы: Кастель Палаццо Мадама (XIII в. до 1865 г. здесь помещался сенат); королевский дворец на Пиацца Кастелло с библиотекой (50000 томов, 2000 рукописей, 20000 авторов), музеями монет и оружия; Палаццо Кариньяно (до 1865г. здание парламента, теперь здесь помещаются естественноисторические музеи). Здания академии наук, университета, ратуши, центрального вокзала, биржи, арсенала и др. Жителей в 1895 г. считалось 348 тыс. Оружейный и артиллерийские заводы, машиностроительные и инструментальные заводы, железнодорожные мастерские, фортепьянные, спичечные и химические фабрики; производства: шляп, лент, басонных и вязальных изделий, мебели, шелковых тканей; красильни и др. Университет (с 1412 г.; студентов в 1892 г. 2063), инженерное учил., высшее техническое учил., ветеринарная школа, семинария, 3 лицея, 6 гимназий, 5 средних технических училищ, коммерческое училище, военные пехотное, артиллерийское и инженерное училища; промышленный музей (со специальными курсами прикладных наук), академия изящных искусств, академия наук, военная академия, медико-хирургическая академия. Библиотеки: национальная (150 тыс. томов), городская (60 тыс. томов), академии наук (40 тыс. томов), королевская и др. Музеи: древностей и картинная галерея при академии наук, картинная галерея при академии изящных искусств, городской музей, исторический национальный музей, торговый музей. Живописные окрестности: Монте деи Каппуццини с проволочной жел. дорогой, Ла Суперга - гробница Савойского дома.

История. Т. в древности был известен под именем Taurasia и был гл. городом лигурийского племени тауринов. В 218 г. завоеван Ганнибалом. При Августе сделан римской колонией и назван Augusta Taurinorum. При лангобардах был гл. городом герцогства. В XI в. с титулом маркграфства перешел к Савойскому дому. В ХVI и XVII вв. Т. несколько раз был взят французами; в войну за испанское наследство освобожден Евгением Савойским (1706) от французской осады. После битвы при Маренго также занят французами и сделан главным городом д-та По. После Парижского мира 1814 г. Т. возвращен сардинскому королю и сделан вновь столицей. Когда в 1864 г. было объявлено, что столица с 1865 г. переносится во Флоренцию, в Т. возникло восстание, подавленное силой оружия. Ср. Promis, "Storia dell\'antica Torino" (Т., 1869); Cibrario, "Storia di Torino" (1846).

Турку

- финское название г. Або (Обо) в Финдяндии.

Турнир

- рыцарские игры. Когда возникли Т., трудно определить. У Нитгарда встречается описание воинских игр, происходивших в 842 г. в Страсбурге, во время переговоров Карла Лысого с Людовиком Немецким. "При всей многочисленности участвовавших и при разнообразии народностей говорит летописец, - никто не осмеливался нанести другому рану или обидеть его бранным словом". Здесь, значит, еще совершенно отсутствует та серьезность и то озлобление, которые характеризуют позднейшие Т. Некоторые летописцы приписывают изобретение Т. Готфриду де-Прельи, умершему в 1066 г. Есть, однако, свидетельство о более ранних Т., со смертельным исходом. Поэтому правильнее будет предположить, что Готфрид де-Прельи не изобретатель, а законодатель турниров, что он ввел некоторые правила, дотоле не существовавшие, и способствовал распространению Т. Во всяком случае, турниры появились впервые во Франции и отсюда уже перешли в Англию и Германию; Матвей Парижский называет их "conflictus gallici". Первоначально Т. были установлены для упражнения в военном искусстве, для возбуждения в рыцарстве воинственного духа, чувства чести и уважения к дамам. Впоследствии они вызывали массу трагических случаев: каждый раз проливались потоки крови, много бывало убитых, еще больше раненых и искалеченных. Особенно часто встречаются смертные случаи в XIII в.: представители лучших аристократических родов падали на Т.; в 1240 г. на Т. в Нейсе, близ Кельна, погибло более 60 рыцарей и оруженосцев.

Средневековое общество любило эту кровавую забаву, но церковь с XII в. повела против Т. энергичную борьбу; Клермонский собор 1130 г. запретил Т. и постановил павших на них лишать христианского погребения. Папы Евгений Ш, Александр III, Иннокентий III и IV продолжали борьбу; Николай III отлучил от церкви участников Т., разрешенного королем Филиппом III. Наконец, и короли присоединились к протесту пап. В 1312 г. Филипп Красивый издал указ, строжайше воспрещавший Т., поединки и всякие воинственные забавы; указ этот не принес желательных результатов, и преемникам Филиппа пришлось повторять подобные запрещения. Во всяком случае к концу средних веков Т. не носили такого кровопролитного характера, как в XIII в.; вошло в обычай не употреблять заостренного оружия. В таком ослабленном виде Т. дожили до XVI в. В 1559 г. знаменитый Т., на котором граф Монгомери нанес смертельную рану французскому королю Генриху II, произвел сильное впечатление на умы современников. В следующем году был еще один Т., тоже с трагическим исходом. Затем Т. исчезают; вместо них появляется более мирная забава, карусель. Первоначально турниры устраивались владетельными особами по случаю какого-нибудь празднества; впоследствии образовались особые турнирные общества, систематически устраивавшиеся Т. в разных местах. В средние века всякий Т. сопровождался торжественными приготовлениями. За несколько дней, на пространстве 20-30 лье, о нем возвещали герольды; в монастырях выставляли гербы рыцарей, предполагавших участвовать в состязании. В город, где происходил Т., наезжало множество знати все окна на улицах украшались знаменами приезжих рыцарей, устраивались балы, пиршества. Место, где происходил бой, окружала высокая стена, внутрь которой допускалась только избранная публика. Внутри помещалась арена, отделенная перилами от зрителей; для дам, судей и старейших рыцарей устраивались ложи на деревянных подмостках. Самый бой состоял из двух частей. Сначала на арене происходили отдельные состязания; упавших подхватывали и убирали с арены. Когда страсти разгорались, рыцари требовали настоящего Т.; участники делились на две шеренги, обыкновенно по национальностям, и одна выступала против другой; тут бились с особенным ожесточением, не на арене, а в поле; павших оставляли лежать под лошадиными копытами. Постепенно для Т. выработался целый церемониал. Блюстителями порядка были герольды: они выкликали имена вступавших в бой, слагая при этом нечто в роде панегирика, перечисляя личные подвига рыцаря и подвиги его предков; они же следили за соблюдением правил и умоляли дам остановить сражение, когда страсти слишком разгорались. Условия Т. бывали разные: 1) конные ристания; цель - выбить противника из седла или сбросить его на землю; 2) битва мечами; 3) метание копий и стрел, причем иногда победителем считался тот, кто, сломив три копья, нанес противнику удар в опасное место; 4) осада деревянных замков, выстроенных специально для Т. Вооружение состояло из доспеха, меча, копья с ясеневым древком и железным наконечником, щита с гербом; с XIII в. лошади тоже покрывались доспехом. Правилами Т. запрещалось сражаться вне очереди, наносить раны лошади противника, наносить удары иначе, как в лицо или в грудь, продолжать бой после того, как противник снял забрало; выступать нескольким против одного. Приговор произносили коронованные особы, старейшие рыцари и особо избранные судьи; нередко вопрос о том, кто достоин высшей награды, предлагался на обсуждение дам. Для вручения награды выбирали также какую-нибудь даму, и она приветствовала победителя. Потом победителя вели во дворец; там дамы его разоружали и устраивался пир, в котором победитель занимал самое почетное место. Имена победителей заносились в особые списки; их подвиги передавались потомству в песнях менестрелей. Удача на Т. приносила и материальные выгоды: победитель иногда отбирал у противника лошадь и оружие, брал его в плен и требовал выкупа. Т. были проникнуты этическим началом; в участию в них допускались только нравственно чистые рыцари, с незапятнанным именем. Видную роль в Т. играло средневековое благоговейное отношение к женщине. Всякий рыцарь выступал в бой украшенный каким-нибудь значком, полученным из рук его дамы; если этот значок падал или доставался противнику, дама бросала новый, чтобы ободрить своего избранника. Бывало, что дамы приводили своих рыцарей связанными цепью; эта цепь считалась символом особой чести и доставалась только избранным. В каждом состязании последний удар наносился в честь дамы, и здесь рыцари особенно старались отличиться.

Тур

(Сарrа caucasica) - новый вид каменного козла, водящийся в зап. части Кавказского хребта. Отличается толстыми рогами, сильно загнутыми назад и наружу в одной плоскости, за исключением концов, загнутых внутрь. Поверхность рогов имеет возвышенный поперечные попарно-сближенные ребра. Цвет меха темно-бурый с черно-бурой полосой вдоль спины, снизу - белый. В восточной части Кавказа водится другой близкий вид - С. pallasi. Он отличается от предыдущего, между прочим, тем, что рога лежат ниже и более отклоняются от головы наружу; загнутый внутрь конец их длиннее.

Д. П-ко.

Туссен-Лувертюр

- негр, род. в 1743 г. на Сан-Доминго от родителей-рабов; пристал в 1791 г. к восставшим неграм-рабам, благодаря некоторому образованию и талантам сделался их вождем и помог франц. войскам вытеснить из Сан-Доминго англичан и испанцев (1797). При заключении мира между Францией и Испанией первая получила испанскую часть острова, но в действительности весь остров был поделен между Т., владевшим, во главе негров, северной его частью, и Риго, который, во главе мулатов, утвердился на юге. Разумно, не притесняя белых, правил Т., стремясь сбросить всякую зависимость от директории, причем прибег даже к силе и заставил генерала Гeдувилля с войсками бежать во Францию. Когда Т. и Риго остались на острове одни, между ними разгорелось соперничество, перешедшее в страшную расовую войну. Т. одержал верх, установил единовластие и стал приводить страну в порядок. Первый консул послал ген. Леклерка (1801) для восстановления французской власти над С.-Доминго. Несколько раз разбитый, Т. удалился в недоступные части острова, оттуда вступил в переговоры, был изменнически схвачен, отослан во Францию и заключен в форте Жу (Joux), на швейцарской границе, где и ум. в 1803 г.

Тутмос

или Тутмес ("Тот родил его") - имя четырех фараонов XVIII дин. (XVI -XV в. до Р. Хр.).

Т. I, побочный сын царя-освободителя Ахмеса I, вступивший на престол благодаря браку с законной наследницей, покорил Нубию до Донголы, а в Сирии дошел до гор. Нии при переправе через Евфрат, где поставил свою надпись. В древности славился сооруженный им храм Осириса в Абидосе, который до нас не сохранился. Мумия не найдена; саркофаг, в котором потом был погребен Пинотем I, теперь в каирском музее.

Т. II - сын предыдущего, царствовал не более 2 лет; усмирил большой мятеж в Нубии, о чем поставил пышную надпись на одной из ассуанских скал. При нем было большое посольство с дарами из сев. Сирии. Мумия и саркофаг его найдены Масперо в Дейр-эль-Бахри; теперь они в Каире.

Т. III, вероятно, побочный сын Т. I, женатый на законной наследнице престола, дочери Т. I - Гатшепсу, до вступления на престол принадлежал к коллегии жрецов Амона и был ими выдвинут. Царствовал, считая года своего предшественника и Гатшепсу, 54 года. Для удержания Сирии, покоренной его предшественником, ему пришлось предпринять 15 больших походов, усмиряя мятежи, разбивая коалиции семитических племен и собирая дань с городов, стран и о-вов Средиземного моря, где в то время процветала так наз. микенская культура. Во время походов царь обращал внимание на чужеземные растения и заботился об их акклиматизации в Египте. Скопив большие богатства, он щедро оделял храмы и возводил множество построек религиозного характера во всем Египте. Особенно чтил он Карнакский храм Амона; здесь он начертал на стене извлечения из летописей своих походов, которые в полном виде были записаны на пергаменте. Эти извлечения, сообщая имена покоренных им городов, и списки их дани, имеют весьма важное научное значение. Часть их находится теперь в парижском Cabinet des Medailles при Национальной библиотеке. В Карнаке найдена также поэтическая надпись, влагающая в уста богу Амону благословение царю и дарование ему побед над всеми четырьмя странами света. Вообще в это время процветала литература и искусство. До нас дошло несколько прекрасных статуй царя (между прочим - в Турине и Флоренции), много гробниц его сподвижников с росписью исторического и бытового характера (напр. визиря Рехмира, где изображена дань народов, представляющих собой четыре страны света). Военные подвиги Т. III позже сделались предметом легенд. Мумия его в плохом состоянии найдена Масперо в 1881 г. в Дейр-эль-Бахри.

Т. IV - внук предыдущего, также воитель, ходивший и в Нубию, и на север. На великом гизэском сфинксе сохранилась надпись о том, что он очистил его от песка, повинуясь повелению бога во сне. См. Bissing, "Die statistische Tafel v. Karnak" (Лпц., 1897); Breasted, "A new chapter in the life of Thutmose III" (ib., 1900); Sethe, "Die Thronnwirren u. d. Nachfolg. Thutmosis I"; Steindorff, "Die Blutzeit d. Pharaonenreiches".

Б. Т.

Туф вулканический

- Под общим названием Т. обнимают довольно разнообразные породы. Наиболее многочисленными представителями являются те, которые точнее называют вулканическими Т. Это рыхлые или сцементированные в более или менее твердую массу породы, образовавшиеся главным образом из рыхлых продуктов вулканических извержений, отчасти из так наз. грязевых лавовых потоков, в некоторых случаях из смеси этих вулканических продуктов с морскими осадками. Вулканические Т. приурочены к ныне действующим или уже потухшим вулканам и покрывают иногда довольно значительные площади. В состав вулканических Т. входят так наз. вулканический песок, пепел, лапилли, бомбы и т. п. Внешний вид этих Т. представляет большое разнообразие, в зависимости от того, который из этих представителей рыхлых вулканических продуктов господствует, а также в зависимости от цвета, пористости, большего или меньшего видоизменения позднейшими гидрохимическими процессами. Смотря по характеру лавы, доставляемой данным вулканом, а след. и по составу господствующих в Т. обломков, Т. называются базальтовыми, трахитовыми, андезитовыми, липаритовыми, пемзовыми и т. д. Если Т. состоит преимущественно из осколков стекла, то его называют стекловатым; сюда относится интересный тип гидратизированного стекловатого Т., сопровождающего базальты, напр. на Исландии, и известного под названием палагонитового. Т., сложенные преимущественно из отдельных кристаллов или их обломков, называют кристаллическими; название пизолитовых присвоено тем Т., которые сложены из пизолитовых зерен или так наз. земляного града, т. е. из небольших шариков величиною с горошину, которые образуются в воздухе из вулканического пепла и падают на землю как бы в виде земляного града. Так как большинство действующих вулканов расположено на берегу морей или на островах, то нередко рыхлые продукты извержений падают в море, где они смешиваются с морскими отложениями; таким путем образуются те смешанные отложения, которые иногда называют туффитами; этим же путем попадают в Т. и окаменелости морских животных, которыми богаты напр. некоторые диабазовые Т., известные под названием шальштейнов, а также нек. друг. Благодаря более или менее сильной позднейшей метаморфизации, в Т. происходят те или иные изменения, иногда до известной степени маскирующие их первоначальный характер. Так как Т. сложены из рыхлых продуктов извержений, то они и сопровождают исключительно эффузивные или лавовые породы и их присутствие служит доказательством эффузивного происхождения данной породы и свидетельством в пользу того, что в данной местности некогда действовали вулканы, хотя бы в настоящее время и не сохранилось никаких других следов их существования. Т. представляют некоторое разнообразие и по самому способу отложения материала, из которого она слагаются. В одних случаях рыхлые продукты извержений выбрасываются на воздух и падают из атмосферы прямо на сушу; в других они попадают в воду и в их отложении участвует вода; иногда они образуются из смеси жидкой горячей грязи с вулканическим пеплом и т. д. Все эти особенности имеют особые названия (шальштейн, трасс, пеперино, палагонит и т. д.).

Туф известковый

- Это более или менее пористые ноздреватые отложения углекислой извести из известковых источников. Углек. известь находится в воде в растворе в виде двууглекислой; при выделении той избыточной углекислоты, которая превращает углеизвестковую соль в двууглекислую, получается очень мало растворимая средняя соль, которая поэтому и выпадает из раствора. Выделение избыточной углекислоты происходит при выходе углеизвестковых источников на дневную поверхность вследствие значительного уменьшения парциального давления углекислоты; особенно сильно выделяется углекислота из горячих источников. С другой стороны такому выделению углекислоты, а след. и выпадению углекислой извести, способствуют и некоторые водоросли, мхи, т. е. растения, черпающие необходимую углекислоту из углекислых источников. Известковые Т. отличаются пористостью и заключают в большем или меньшем количестве листья, ветки, корни, вообще разные части растений, а также моллюсков и вообще разные посторонние предметы. Известковые Т. обыкновенно белого, желтоватого или серого цвета, иногда примесью железа окрашены и в красный цвет. Местами эти Т. образуют очень значительные отложения или в виде системы террас, или в виде сплошных осадков. Более пористые разновидности идут на украшения садов, аквариев, террариев и т. д.; более плотные имеют применение в качестве строительного материала. Из этих последних особенно интересны Т. с правильным расположением пор, известные под названием травертино. Кроме известковых Т. встречаются еще и кремнистые Т., представляющие отложения из кремнистых источников, особенно из горячих, так наз. гейзеров. Наконец, следует упомянуть и туфовидный железняк - пористые отложения бурого железняка, образующиеся на лугах, в болотах, на дне озер (дерновая, болотная руда).

Ф. Ю. Л.-Л.

Туш

- небольшая инструментальная фраза, чаще в характере фанфары, исполняемая в виде приветствия чествуемому лицу.

Тушканчики

- (Dipodidae) - семейство небольших грызунов. Голова короткая и толстая. Сильно развитый скуловые кости (jugalia) ограничивают глазницы снизу и спереди и касаются слезных костей (lacrymalia). Чрезвычайно сильно развиты слуховые пузыри (bulla ossea, собственно ее pars mastoidea). Резцов с каждой стороны ложнокоренных, или, коренных, последние с поперечными складками эмали. Рыло усажено необычайно длинными осязательными щетинками. Шея короткая, мало подвижная; шейные позвонки, кроме первого срастаются у некоторых в одну кость. Туловище довольно длинное. Хвост приблизительно такой же длины и заканчивается обыкновенно кистью более длинных волос. Позвонков - 7 шейных, 1112 грудных, 7-8 поясничных, 3-4 крестцовых и до 30 хвостовых. Передние конечности очень коротки и имеют 5 пальцев, из которых первый (внутренний) часто рудиментарен. Задние в несколько раз (до 6) длиннее передних. Особенно удлинены предплюсневые кости (metatarsalia) и у некоторых форм (Dipodinae) они срастаются вместе в одну кость, напоминающую цевку птиц; к ней причленяются пальцы, которых в этом случае всего 3, но у других форм их бывает 4 или 5. Обыкновенный способ передвижения - очень быстрый бег непрерывно следующими друг за другом громадными прыжками, превышающими длину тела до 20 раз. При этом действуют только задние конечности, одними пальцами которых животное касается земли, и хвост - в качестве руля; передние конечности прижимаются к подбородку или скрещиваются на груди. На ходу Т. опираются на пальцы всех четырех ног, которые медленно переставляют. Сидя, они опираются на всю стопу и хвост. Т. водятся главным образом в Азии (в палеарктической области) и Африке, некоторые в южной Европе; один вид в Сев. Америке. Это типично степные животные. Мягкий густой мех их окрашен под цвет песка, т. е. желтовато-бурый различных оттенков, переходящий иногда в серый, часто с примесью черного. Т. ночные животные. Они роют неглубокие, но довольно сложно разветвленные норы с несколькими выходами наружу. Питаются преимущественно растительной пищей, но не пренебрегают насекомыми и падалью. Различают 4 подсемейства.

Sminthinae. Задние конечности короткие с 5 пальцами. Ложнокоренных зубов, коренные имеют корни. Единственный вид Sminthus vagaus северной Европы и зап. Азии. Крысообразное животное длиною около 6 стм., с хвостом такой же длины. Очень мягкий мех сверху желто-серый, снизу желтоватобелый. На хвосте под редкой желтоватой шерстью 140-170 чешуй.

Zapodinae. Задние конечности длинные с 5 пальцами; предплюсневые кости не срастаются. Шейные позвонки свободны. Ложнокоренных; коренные с корнями. Единственный вид Zapus hudsonianus (Jaculus labradorius), живущий в Северной Америке от Лабрадора до Мексики. Длина тела 8 стм., хвоста 13 стм. Шерсть гладкая, прилегающая сверху желто-бурого цвета, на боках с примесью черного, снизу белого; хвост покрыт короткими редкими волосами и не имеет на конце кисти. Большой палец передних конечностей рудиментарен.

Pedetinae. Задние конечности длинные с 4 пальцами; предплюсневые кости не сросшись. Шейные позвонки свободны; грудных 12, поясничных 7, крестцовых 3, хвостовых 30. Ложнокоренных зубов; коренные без корней. Единственный вид Pedetes caffer водится в Африке от Мозамбика и Анголы до мыса Доброй Надежды. Самый крупный представитель семейства. Отличается густым длинным мехом и длинным пушистым хвостом. Цвет меха сверху буро-желтый ржавого оттенка с примесью черного, снизу белый. Длина тела 60 стм., хвост несколько длиннее. На передних конечностях хорошо развиты все 5 пальцев и вооружены длинными серповидными когтями. Пальцы задних конечностей снабжены плоскими копытообразными ногтями.

Dipodinae. Задние конечности длинные; предплюсневые кости их слиты в одну; они имеют или только 3 функционирующих пальца (Dipus) или сверх того еще один или два рудиментарных, без когтей и не касающихся земли. Шейные позвонки в большей или меньшей степени неподвижно срастаются. Ложнокоренных зубов; коренные с корнями. Хвост заканчивается перистой кистью. Нижняя поверхность пальцев задних конечностей покрыта жесткими волосами, сообщающими им большую устойчивость. На передних конечностях 4 пальца с когтями; внутренний палец рудиментарен и без когтя. Сосков большею частью 4 пары: две на груди, одна на брюхе и одна в паху. Различные представители распространены в палеарктической и эфиопской обл.

Dipus - на задних конечностях только 3 пальца. D. aegypticus. Длина тела 17 стм., хвоста 21 стм. Ложнокоренных. Сев.-вост. Африка и Аравия. D. sagitta - тарбаганчик; ложнокоренных. Длина тела и хвоста по 16 стм. В степях южн. России и Средней Азии до Байкала. D. halticus, емуранчик, ложнокор.; длина тела 13-16 стм. В степях от Волги до Аральского моря. Alactaga на задних конечностях 4-5 пальцев. В России A. saliens земляной заяц, A. elater - Туркестан и Киргизские степи, A. suschkini Тургайская обл. A. saltator - Алтай. A. mongolica - Забайкальская обл. и Монголия. Alactagnlus. А. асоntion, прыгунчик - в Туркестане и Тургайской обл.; на задних конечностях 5 пальцев, как и у рода Platycercomys. P. Platynrus - Туркестан.

Д. Ледашенко.

Тыква

(ботан., Cucurbita L.) - родовое название растений из семейства тыквенных. Это - однолетние или многолетние жестко-шершавые или волосистые травы; стелющиеся по земле и цепляющиеся при помощи ветвистых усиков стебли, покрытые более или менее крупными лопастными листьями. Крупные, желтые или белые цветки сидят по одиночке или пучками; цветки однополые (растения однодольные). Чашечка и венчик колокольчатые или ворончато-колокольчатые о 5 (редко 4-7) долях; тычинки спаялись пыльниками в головку, пыльники извитые; в женском цветке развиты три-пять стаминодия и пестик, с толстым коротким столбиком, с трех или пятилопастным рыльцем и с нижнею, трехпятигнездою многосемянною завязью; плод - крупная ягода (тыквина), обыкновенно с твердым внешним слоем (корою) и с многочисленными сплюснутыми, обрамленными толстым вздутием семенами, без белка. Всех видов насчитывается до 10, дикорастущих в теплых климатах Азии, Африки и Америки; из них три вида однолетние и 7 многолетние; многие виды культивируются или как декоративные (напр. фигурные Т.) или ради плодов. Наиболее обыкновенны из многолетних видов:

1) С. ficifolia Bche (или С. melanospema A. Br., фиголистная Т.), с листьями, похожими на листья фигового дерева, и с крупными (до 40 стм. толщиною) округло-яйцевидными пестрыми плодами, с сладким мясом и черными семенами:

2) С. foetidissima Kth. (или С. реrennis А. Gr., Cucumis perennis, вонючая Т.), родом из Сев. Америки, развивающая цепляющиеся стебли до 10 м. высотою, с мясистыми, пепельно-серыми, жестко-волосистыми, цельными узкотреугольными листьями, с мелкими (с куриное яйцо) круглыми, темно-зелеными очень горькими плодами.

Из однолетних видов наиболее часто культивируется Cucurbita Реро L. (иначе С. verrucosa L., Covifera, С. pyxidaris DC. и т. д., обыкновенная или кухонная Т.); у этой Т. ползучий стебель, с крупными жесткими листьями и с плодами различной формы и величины; в культуре насчитывается до 100 разновидностей этого вида, родина которого с достоверностью неизвестна (Зап. Азия?); разновидности различаются по форме, величине и окраске плодов, одни из них дают съедобные плоды, а другие разводятся как декоративные растения (так назыв. "фигурные Т."), таковы напр.:

1) giromontia Alef. (удлиненные, цилиндрические или конические плоды, гладкие или бугорчатые или продольноребристые),

2) citrullina Alef. (эллиптические или яйцевидные, гладкие или бугорчатые плоды, длина их в два раза превышает ширину),

3) Melopepo Alef. (мелкие или средней величины, сплюснутые или почти шаровидные, гладкие, сплошь мягкие, съедобные плоды),

4) Clypeata Alef. или depressa (декоративная Т., с продольно-ребристыми, жестко-кожистыми плодами),

5) pomiformis Alef. (яблочная или апельсинная Т., с несъедобными плодами, похожими на яблоко или апельсин),

6) piriformis Alef. (грушевая Т., с плодами несъедобными, похожими на грушу),

7) verrucosa L. (бородавчатая Т., с бородавчатыми, несъедобными плодами различной величины) и др.

С. maxima Duch. (иначе, смотря по плодам, С. turbaniformis, pileiformis и т. д.), дающая разнообразной формы и различной величины съедобные плоды, таковы напр. turbaniformis Aief., с плодами, напоминающими тюрбан ("чалмовая Т."), ecoronata (напр. стофунтовая Т., мамонтовая, миндальная, булонские кабачки и пр.) - плоды без выроста в центре и т. д.; сюда же относятся разновидности, без длинных ползучих побегов ("без плетей", "без усов"), так назыв. кустовая Т. С. moschata Duch., мускусовая или египетская Т., с запахом мускуса, разводится в более теплых странах. К роду Cucurbita относится иногда род Lagenaria (С. Lagenaria L.), бутылочная Т. или травянка. Известен один только вид L. vulgaris Ler., со многими культурными разновидностями, носящих названия в зависимости от формы плодов: "горлянка", "фляшка странников", "булава Геркулеса", "ядро", "шар", "падка" (до 1 м. длиною) и др. - все это так назыв. "фигурные Т.". Стебли у них длинные, цепляющиеся, мягко-волосистые; листья округло-яйцевидные, слегка лопастные или многоугольные, цветки крупные, белые, лепестки свободные; плоды несъедобные (употребляются для сосудов) или съедобные. Родина этого растения - тропическая Африка и Остиндия.

С. Р.

Т. (культура), Cacurbita Реро Lin., родом из Остиндии, растение однолетнее и однодомное. - Т. распадаются на 3 разряда: 1) декоративные или игрушечные, оригинальные по форме, величине и окраске и употребляемые для посадки вдоль заборов, стен и пр., 2) кормовые крупноплодные - для кормления животных и 3) столовые, употребляемый в пищу человеком. Строгого различия между двумя последними разрядами сделать нельзя, так как те же столовые сорта при обильном сборе могут быть и кормовыми, последние же могут заменить столовые, если выдадутся своим вкусом. К Т. относят и растение горлянка (Lagenaria vulgaris), по внешнему виду весьма напоминающее Т. и принадлежащее к тому же семейству тыквенных, но отдельного вида и даже рода. Эти растения составляют четвертый разряд Т. по их применению, а именно - посудных, так как твердая их оболочка служит для хранения жидкостей, вместо кувшинов и горшков. Наиболее известны следующие сорта Т. Из кормовых укажем на стофунтовую (центнер), плоды которой доходят до 3 пд. весом, при сборе с одного растения 2-3-4 экземпляров; плод округлый, желтоватый; оболочка служит вместо посуды, для соления огурцов, которые, при небольшом количестве оставленной мякоти в Т., приобретают особый приятный вкус. К этому же виду относится вальпарайская (миндальная) с наиболее распространенной разновидностью Orio; плод слегка удлиненный, около 8 врш. в длину и 5 врш. в ширину, розоватого оттенка. Этот сорт прекрасен и для стола. Затем упомянем: булонскую Т., схожую со стофунтовой, но несколько приплюснутой, этампскую, с ребристыми и бугристыми плодами; получалмовую парижскую, с плодами небольшой величины, но более многочисленными и более приятными на вкус. Величиной плодов и плодовитостью отличается и турская Т. (кормовая), а также Т. кит, с длинными плодами, по форме напоминающими баклажаны (до 1 арш. длиной, при ширине в 3/4, арш. и весе нередко до 150 фунт.). Бахчисарайскую кустовую (мозговую или греческую) Т. разводят для получения молодых плодов (греческие или крымские кабачки). С той же целью разводят и другие кустовые сорта Т., напр. - бельмонтскую. Исключительно на юге удаются: мускатная Т., упомянутые выше посудные или бутылочные, мочальные, из которых добывается люффа, мочала для мытья в банях и посуды и т. д. Из декоративных назовем: французские сорта колоквинты, щитковые, кружковые, яичные, грушевидные, бородавчатые и пр., из которых некоторые съедобные. Т. любит хорошую перегнойную землю, глубоко взрыхленную (корень до 6 врш. глубины), хорошо удобренную с осени, слегка возвышенную и сильно пригреваемую. На Ю Т. отводится не мало места в виде бахчей, но на С она высаживается между другими растениями по краям гряд, между капустою, свеклою, морковью и пр. Если Т. разводят на специально отведенном месте, то ее высаживают обыкновенно на расстоянии 2-3 саж., кустовые же сорта - на расстоянии 1 1/2-2 арш. При небольшой культуре Т., особенно на С, устраивают паровые ямы со свежим конским навозом и сверху компостом, или же только с компостом, полученным от выветривания парниковой земли и навоза. Иногда выращивают Т. на компостных кучах, но это истощает компост и мешает уходу за ним. Колоквинты выращиваются около стен и заборов, для чего приготовляют ямы, засыпая их компостной или дерновой землею. Так как Т. требует более долгого времени для своего развитая и созревания плодов, чем, напр. огурцы, то ее стараются высаживать возможно раньше; в марте или апреле, так чтобы до первого осеннего заморозка прошло 5 месяцев. Высевают Т. проращенными семенами (в опилках или между полотняными тряпками), ростки высаживают в мелкие горшки и сохраняют при 15-18? P. С развитием семядолей температуру понижают, помещая в полутеплые парники, зарывая по края горшка в землю, и затем, когда корни растения заполнят горшки, их пересаживают в более крупные, 4-вершковые горшки. В грунт растения пересаживают после майских утренников и после того, как растение будет несколько приучено к наружному воздуху, для чего время от времени с парников снимают раму. Между кустовыми сортами земля мотыжится, между ползучими тщательно выпалывается сорная трава только в начале роста. Цветение начинается пустоцветом и только при полном росте главных ветвей появляются женские цветы. Опыление совершается пчелами и шмелями, но лишь в сухую погоду. Поэтому то любители производят сами опыление, выбирая время между дождями и опыляя пыльцой из высушенных в компосте и растрескавшихся пыльников не смоченное водою рыльце. Ветви Т. около листьев пришпиливаются к земле деревянными крючками, и в этих местах образуются корни, которые, во-первых, предохраняют Т. от сильных ветров, а затем - способствуют усиленному питанию образовавшихся на ветви плодов. Боковые плети Т., равно как и нижние цветы Т. удаляются, прищипываются, как только на них образовались 2-3 плода. Плоды Т. снимают зелеными и только самые первые и, конечно, самые лучшие оставляются на семянники. Сорванные плоды держат сначала в сарае, а затем в подвале месяца два, где они и созревают. Семянники долее половины ноября не следует держать, так как созревшие семена прорастают внутри плода.

Семена тыквы известны как глистогонное средство. Зеленые кабачки поджариваются в масле и обливаются сметаною, скипяченною в смеси с поджаренною мукой, или начиняются разварной говядиною и также поджариваются. Из мякоти зрелых плодов приготовляют пудинг и кашу, а крепкая мякоть полузрелых плодов маринуется в уксусе. Вареная Т. идет в корм свиньям в смеси с картофелем, брюквою, свеклою и пр. Сырая же Т., будучи очищена от семян и изрублена, задается коровам и овцам вместе с сечкою. Из мочальных Т., как мы говорили выше, готовится люфа, из посудных - горшки для соления огурцов и посуду для жидкости. Благодаря растительному пепсину, огурцы, посоленные в полуочищенной Т. приобретают особо приятный вкус, почему и расцениваются выше обыкновенных соленых огурцов. Ср. Рытов "Руководство к огородничеству"; Карцов, "Огородничество на юге России" и Шредер, "Сад и огород".

Е. К-н.

Тысяцкий

в Новгороде - был начальником воев (т. е. земского ополчения); в нем. актах его звание переводится "dux, Heerzog". Сначала Т. назначался князем, как видно из грамоты Всеволода, данной церкви Иоанна Предтечи на Опоках; но с развитием вечевой жизни Т. становится выборным наравне с посадником. Выбирали его из бояр; сан Т. был ступенью к посадничеству, хотя и необязательной. Посадник был начальником всей земщины в Новгороде, Т. - представителями черных людей, при помощи которых они играли большую роль на вече. Т., отбывшие срок своей должности, получали звание "старых Т.". Права и обязанности степенного, т. е. находящегося на должности Т., были следующие: степенный Т., вместе с князем и посадником, предводительствовал новгородским войском, смотрел за городскими укреплениями, открывал вече вместе с посадником и присутствовал на нем, следя за порядком, участвовал в переговорах с соседними государствами, имел право суда (суд его был чисто земский, независимый от князя и посадника; с него не шло судебных пошлин в пользу князя), получал определенные доходы с разных новгородских областей, которые были приписаны ему на кормление, имел свою печать, которую прикладывал к разным актам. По свидетельству Лануа, Т. менялись каждый год.

Г. Лучинский.

Т. в Киевской и Московской Руси. - Название Т. в первый период русской истории не встречается, но существование его не подлежит сомнению. Судя по всем известиям, он был военным начальником земской рати (воев), в отличие от княжеской дружины. К военному значению Т. впоследствии присоединилось и гражданское. Слово "тысяща" в наших летописях стало употребляться и в значении округа, управляемого Т. Погодин говорит в своих "Исслед., лекциях и замеч.", что воеводами в это время называли всех военачальников и при таком взгляде понятно первое упоминание в летописях о Т. под 1089 г., где говорится, что "воеводство держащу кыевскыя тысяща Яневи" (Вышатичу). Кроме Яна Вышатича в Киеве упоминаются Путята, Ратибор и др. Бестужев-Рюмин держится того мнения, что были Т. городские, земские и Т. княжеские (напр. Т. Володимира Мстиславича, который и назывался поэтому Володимир). Должность Т. в древней Руси не была наследственна; можно указать только два примера наследственности этого звания в одних и тех родах. С XIV в., когда бояре начинают оседать по разным княжествам, значение должности Т. сильно возрастает и власть его становится опасной для бояр и даже князей. Известна участь Т. Алексея Петровича Хвоста при Иване Ивановиче: за мятеж он был изгнан из Москвы, но потом снова сделался Т. в Москве, несмотря на обещание Ивана Ивановича не принимать его обратно. Тогда бояре убили его, вследствие чего возник большой мятеж и главные боярские фамилии должны были удалиться в Рязань. В XIV в. должность Т. была совершенно уничтожена, а именно: в 1374 г. Димитрий Иванович после смерти Т. В. В. Вельяминова не назначил ему преемника. Движение поднятое сыном Вельяминова, надеявшимся получить эту должность, кончилось неудачей.

Тысяча и одна ночь

- знаменитый арабский сборник сказов, который, не в полном виде и не в очень удачной переделке Галлана (1704-1717), стал известен Европе. Сказки вложены в уста Шехрезады, которая рассказывает их на разсвете в течение 1001 ночи своему мужу, персидскому царю Шехрияру, и таким образом удаляет от себя казнь, постигавшую всех его прочих жен. При решении вопроса о происхождении и составе сборника европейские ученые расходились в двух направлениях. Гаммер стоял за их индийское и персидское происхождение, ссылаясь на слова Мас\'удия (ум. 956) и библиографа Надима (до 987 г.), что старо-персидский сборник "Хезар-эфсане" (= "Тысяча сказок"), происхождения не то еще ахеменидского, не то арзакидского и сасанидского, был переведен лучшими арабскими литераторами при Аббасидах на арабский язык и известен под именем "1001 ночи". По теории Гаммера, перевод перс. "Хезар-эфсане", постоянно переписываемый, постоянно и разрастался и принимал, еще при Аббасидах, в свою удобную рамку новые наслоения и новые прибавки, большей частью из других аналогичных индийско-персидских сборников, каковы "Синдбадова книга", или даже из произведений греческих; когда центр арабского литературного процветания перенесся в XII-ХIII в. из Азии в Египет, 1001 ночь усиленно переписывалась там и, под пером новых переписчиков, опять получала новые наслоения: группу рассказов о славных минувших временах халифата, с центральной фигурой халифа Гаруна Аль-Рашида (786-809), а несколько позже - свои местные рассказы из периода египет. династии вторых мамелюков (так наз. черкесских или борджитских). Когда завоевание Египта османами подорвало арабскую умственную жизнь и литературу, то 1001 ночь, по мнению Гаммера, перестала разрастаться и сохранилась уже в том виде, в каком ее застало османское завоевание.

Радикально противоположное воззрение высказано было Сильвестром деСаси. Он доказывал, что весь дух и мировоззрение 1001 ночи - насквозь мусульманские, нравы - арабские и притом довольно поздние, уже не аббасидского периода, обычная сцена действия - арабские места (Багдад, Мосул, Дамаск, Каир), язык - не классический арабский, а скорее простонародный с проявлением, повидимому, сирийских диалектических особенностей, - близкий, значит, к эпохе литературного упадка. Отсюда у де-Саси следовал вывод, что 1001 ночь есть вполне арабское произведение, составленное не постепенно, а сразу, одним автором, в Сирии, около половины XV в.; смерть, вероятно, прервала работу сирийцасоставителя, и потому 1001 ночь заканчиваема была его продолжателями, которые и приделывали к сборнику разные концы из другого сказочного материала, ходившего среди арабов, - напр., из Путешествий Синдбада, Синдбадовой книги о женском коварстве. II т. и из перс. "Хезар-эфсане", по убеждению де-Саси, сирийский составитель араб. 1001 ночи ничего не взял, кроме заглавия и рамки, т. е. манеры влагать сказки в уста Шехрезады; если же какая-нибудь местность с чисто арабской обстановкой и нравами подчас именуется в 1001 ночи Персией, Индией или Китаем, то это делается только для пущей важности и порождает в результате одни лишь забавные анахронизмы.

Последующие ученые постарались примирить оба взгляда; особенно важным в этом отношении оказался авторитет Эдв. Лэна, известного знатока этнографии Египта. В соображениях о позднем времени сложения 1001 ночи на позднеарабской почве индивидуальным, единоличным писателем Лэн пошел даже дальше, чем Саси: из упоминания о мечети Адилийе, построенной в 1501 г., иногда о кофе, один раз о табаке, также об огнестрельном оружии, Лэн заключал, что 1001 ночь начата была в конце XV в. и закончена в 1-й четверти XVI в.; последние, заключительные повести могли быть присоединены к сборнику даже при османах, в XVI и XVII вв. Язык и стиль 1001 ночи, по Лэну обыкновенный стиль грамотного, но не слишком ученого египтянина XV-XVI в.; условия жизни, описанной в 1001 ночи, специально египетские; топография городов, хотя бы они были названы персидскими, месопотамскими и сирийскими именами, есть обстоятельная топография Каира поздней мамелюкской эпохи. В литературной обработке 1001 ночи Лэн усматривал такую замечательную однородность и выдержанность позднего египетского колорита, что не допускал вековой постепенности сложения и признавал только одного, много-много двух составителей (второй мог окончить сборник), которые или который - в течение недолгого времени, между XV-XVI в., в Каире, при мамелюкском дворе, и скомпилировал 1001 ночь. Из чего скомпилировал? Тут у Лэна, в противоположность Саси, отрицавшему персид. элементы, начиналась известная уступка Гаммеру. Компилятор, по Лэну, имел в своем распоряжении араб. перевод Хезар-эфсане, сохранившийся с Х в. до XV в своем старинном виде, и взял оттуда заглавие, рамку и, быть может, даже некоторые сказки; пользовался он также и другими сборниками происхождения персидского (ср. повесть о летательном коне) и индийского ("Джильад и Шимас"), арабскими воинственными романами времен крестоносцев (Царь Омар-Номан), наставительными (Мудрая дева Таваддода), мнимоисторическими повестями о Гаруне Аль-Рашиде, специально-историческими араб. сочинениями (особенно теми, где есть богатый анекдотический элемент), полунаучными араб. географиями и космографиями (Путешествия Синдбада и космографию Казвиния, ум. 1283 г.), устными юмористическими народными побасенками и т. д. Все эти разнородные и разновременные материалы египетский составитель XV-XVI в. скомпилировал и тщательно обработал; переписчики XVIIXVIII в. внесли в его редакцию только немного изменений. Воззрение Лэна считалось в ученом мире общепринятым до 80-х годов ХIХ в. Правда, и тогда статьи де-Гуе (de-Goeje) закрепляли, с слабыми поправками по вопросу о критериях, старый Лэновский взгляд на скомпилирование 1001 ночи в мамелюкскую эпоху (после 1450 г., по де-Гуе) единоличным составителем, да и новый англ. переводчик (впервые не побоявшийся упрека в скабрезности) Дж. Пэйн (1882-1889) не отступил от теории Лэна; но тогда же, с новыми переводами 1001 ночи, начались и новые исследования. Еще в 1839 г. X. Торренсом ("Athenaeum", 1839, 622) была приведена цитата из историка XIII в. ибн-Саида (1208-1286), где о некоторых приукрашенных народных рассказах (в Египте) говорится, что они напоминают собою 1001 ночь. Теперь на те же слова ибн-Саида обратил внимание не подписавшийся автор критики (в "Edinburgh Review" 1886, ј164) на новые переводы Пэйна и Бёртона.

По основательному замечанию автора, многие культурно-исторические намеки и другие данные, на основании которых Лэн (а за ним Пэйн) отнес составление 1001 ночи к XV-XVI в., объясняются, как обычная интерполяция новейших переписчиков, а нравы на Востоке не так быстро меняются, чтоб по их описанию можно было безошибочно отличить какой-нибудь век от одного - двух предыдущих: 1001 ночь могла, поэтому, быть скомпилирована еще в XIII в., и недаром цирюльник в "Сказке о горбуне" начертывает гороскоп для 1255 г.; впрочем, в течение двух следующих веков переписчики могли внести в готовую 1001 ночь новые прибавки. А. Мюллер ("Deutsche Rundschau", 1887, июль) справедливо заметил, что если по указанию ибн-Саида 1001 ночь существовала в Египте в XIII в., а к XV в., по довольно прозрачному указанию Абуль-Махасына (ум. 1469 г.), успела уж получить свои новейшие нарощения, то для прочных, правильных суждений о ней необходимо прежде всего выделить эти позднейшие нарощения и восстановить, таким образом, ту форму, какую имела 1001 ночь в XIII в. Для этого нужно сличить все списки 1001 ночи и отбросить неодинаковые их части, как наслоения XIV-XV в. Обстоятельно такую работу произвели X. Цотенберг (П., 1888, отт. из XXVIII т. "Notices et extraits") и Рич. Бёртон (в послесловии к своему переводу, 1886-1888; краткий и содержательный обзор рукописей есть теперь и у Шовена в "Bibliographie arabe", 1900, т. IV); сам Мюллер в своей статье также сделал посильное сличение. Оказалось, что в разных списках одинакова преимущественно первая часть сборника, но что в ней, пожалуй, вовсе нельзя найти тем египетских; преобладают повести о багдадских аббасидах (особенно о Гаруне), да еще есть в небольшом количестве сказки индийско-персидские; отсюда следовал вывод, что в Египет попал уж большой готовый сборник сказок, составившийся в Багдаде, вероятно, в Х в. и сосредоточенный, по содержанию, вокруг идеализированной личности халифа Гарун Аль-Рашида; сказки эти втиснуты были в рамку неполного араб. перевода "Хезарэфсане", который был сделан в IX в. и еще при Мас\'удии (ум. 956 г.) был известен под именем "1001 ночи"; создана она, значить, так, как думал Гаммер - не одним автором сразу, а многими, постепенно, в течение веков, но главный ее составной элемент - национальный арабский; персидского мало. На такую же почти точку зрения стал араб А. Сальханий (см. его предисловие к 1 т. и прилож. к V т. бейрутского изд. 1001 ночи, 1888-1890; русск. пер., проверенный и дополненный А. Крымским, в "Юбил. Сборн. Вс. Миллера", М., 1900); кроме того, основываясь на словах Надима, что араб Джахшиярий (багдадец, вероятно, Х в.) тоже взялся за составление сборника "1000 ночей", куда вошли избранные сказки персидские, греческие, арабские и др., Сальханий высказывает убеждение, что труд Джахшиярия и есть первая арабская редакция 1001 ночи, которая затем, постоянно переписываемая, особенно в Египте, значительно увеличилась в объеме. В том же 1888 г. Нёльдеке ("Z. D. Morgе Ges.", т. XLII) указал, что даже историко-психологические основания заставляют в одних сказках 1001 ночи видеть египетское происхождение, а в других - багдадское.

Как плод основательного знакомства с методами и исследованиями предшественников, появилась обстоятельная диссертация И. Эструпа (Oestrup, "Studier over Tusind og en nat", Копенгаген, 1891). Вероятно, книгой Эструпа пользовался и новейший автор истории араб. литерат. - К. Броккельманн (Б., 1899, т. II, стр. 58 - 62); во всяком случае, предлагаемые им краткие сообщения о 1001 ночи близко совпадают с положениями, разработанными у Эструпа. Содержание их следующее: а) нынешнюю свою форму 1001 ночь получила в Египте, больше всего в первый период владычества мамелюков (с XIII в.), б) Вся ли Хезар-эфсане вошла в араб. 1001 ночь или только избранные ее сказки - это вопрос второстепенный. С полной уверенностью можно сказать, что из "Хезарэфсане" взята рамка сборника (Шехрияр и Шехрезада), Рыбак и дух, Хасан Басрийский, Царевич Бадр и царевна Джаухар Самандальская, Ардешир и Хаят-аннофуса, Камар-аз-замен и Бодура. Сказки эти, по своей поэтичности и психологичности - украшение всей 1001 ночи; в них причудливо сплетается действительный мир с фантастическим, но отличительный их признак - тоть, что сверхъестественные существа, духи и демоны являются не слепою, стихийною силой, а сознательно питают дружбу или вражду к известным людям. в) Второй элемент 1001 ночи - тот, который наслоился в Багдаде. В противоположность сказкам персидским, багдадские, в семитском духе, отличаются не столько общей занимательностью фабулы и художественной последовательностью в разработке ее, сколько талантливостью и остроумием отдельных частей повести или даже отдельных фраз и выражений. По содержанию это, во-первых, городские новеллы, с интересной любовной завязкой, для разрешения которой нередко выступает на сцену, как deus ex machina, благодетельный халиф; во-вторых - рассказы, разъясняющие возникновение какого-нибудь характерного поэтического двустишия и более уместные в историко-литературных, стилистических хрестоматиях. Возможно, что в багдадские изводы 1001 ночи входили также, хоть и не в полном виде, Путешествия Синдбада; но Броккельман полагает, что этот роман, отсутствующий во многих рукописях, вписан был в 1001 ночь уж позже, г) Когда 1001 ночь начала переписываться в Египте, в нее вошел третий составной элемент: местные сказки каирские, del\' genero picaresco, как говорит Эструп. Каирских сказок два типа: одни - бытовые фаблио, в которых излагаются ловкие проделки плутов (напр., искусного вора Ахмеда ад-Данафа) и всякие забавные происшествия, причем бросаются камешки в огород нечестных и подкупных властей и духовенства; другие - сказки с элементом сверхъестественным и фантастическим, но совсем иного рода, чем в сказках персидских: там духи и демоны имеют среди людей своих любимцев и нелюбимцев, а здесь играет роль талисман (напр., волшебная лампа Аладдина), слепо помогающий своему владетелю, кто бы он ни был, и стихийно обращающийся против своего прежнего владетеля, если попадет в другие руки; темы таких сказок, вероятно, унаследованы арабским Египтом от классического, древнего Египта (ср. Масперо "Les contes pop. Del\'Eg. аnс.", П., 1889; Ф. Петри, "Eg. tales", 1898; В. Шпигельберг, "Die agypt. Novellen", Cтpaccб., 1898). д) В Египте же, с тою целью, чтобы сказочного материала хватило как раз на 1001 ночь, некоторые переписчики втискивали в сборник такие произведения, которые прежде имели совершенно отдельное литературное существование и составились в разные периоды: длинный роман о царе Но\'мане, враге христиан, Синдбадова книга (о женском коварстве), быть может Приключения морехода-Синдбада, Царь Джильад и министр Шимас, Ахыкар Премудрый (древнерусский Акир), Таваддода и др.

В 1899 г. В. Шовен ("La recension egyptienne des 1001 n.", Люттих), рассмотрев египетские сказки 1001 ночи с точки зрения художественности, отметил, что между ними есть талантливые (в роде сказки о горбуне, со вставочной историей "Молчаливого" цирюльного), а остальные - бездарные. По соображениям Шовена (требующим, впрочем, еще проверки), первая группа составилась раньше второй. Так как во второй (объемистой) группе рассыпано много рассказов об обращении евреев в ислам и есть много прямо заимствованного из литературы еврейской, то Шовен заключает, что последним, заключительным редактором 1001 ночи был еврей, принявший мусульманство; по его мнению, таким евреем мог бы быть псевдо-Маймонид, автор еврейской книги "Клятва", напечатанной в Константинополе в 1518 г. См. еще Р. Бассе, "Notes sur les 1001 n." (1894-1898, в "Revue des trad. populaires", т. IX, XI, XII, XIII) и А. Крымского, "Введение в историю араб. повестей и притч" (печат. в серии изд. лаз. инстит. вост. яз.). Прочие работы и исследования перечислены у А. Крымского: "К литературной истории 1001 ночи" ("Юбил. Сборник В. Миллера" - "Труды Этногр. Отдела Моск. Общ. Любит. Естеств.", т. XIV) и у В. Шовена: "Bibliographie arabe" (т. IV, Люттих, 1900). Издания текста - неполное калькуттское В. Макнатена (1839 - 1842), булакское (1835; часто переизд.), бреславльское М. Хабихта и Г. Флейшера (1825 - 1843), очищенное от скабрезностей бейрутское (1880 - 1882), еще более очищенное бейрутское иезуитское, очень изящное и дешевое (1888 - 1890). Тексты изданы с рукописей, значительно отличающихся одна от другой, да и не весь еще рукописный материал издан. Обзор содержания рукописей (старейшая - Галлановская, не позже половины XIV века) см. у Цотенберга, Бёртона, а вкратце - у Шовена ("Bibliogr. arabe").

Переводы. Старейший французский неполный - А. Галлана (1704-1717), который был в свою очередь переведен на все языки; он не буквален и переделан согласно вкусам двора Людовика XIV: научные переизд. - Лоазлера де-Лоншана 1838 г. и Бурдена 1838 1840 г. Он был продолжен Казоттом и Шависом (1784 - 1793) в том же духе. С 1899 г. издается буквальный (с будакского текста) и не считающийся с европейскими приличиями перевод Ж. Мардрю (Mardrus, Н.; вышло 8 т., будет 16). Немецкие переводы делались сперва по Галлану и Казотту; общий свод, с некоторыми дополнениями по араб. оригиналу, дали Габихт, Гаген и Шалль (1824-1825; 6-е изд., 1881) и, по-видимому, Кёниг (1869); с араб. - Г. Вейль (1837 - 1842; 3 исправл. изд. 1866-1867; 5-е изд. 1889) и, полнее, со всевозможных текстов, М. Геннинг (в дешевой Рекламовской "Библиот. классиков", 1895 - 1900); неприличия в нем. перев. удалены. Англ. перев. делались сперва по Галлану и Казотту и получали дополнения по араб. ориг.; лучший из таких перев. - Джонат. Скотта (1811), но последний (6-й) том, перевед. с араб., не повторялся в последующих изданиях. Две трети 1001 ночи, с исключением мест неинтересных или грязных, с арабск. (по булак. изд.) перевел В. Лэн (1839-1841; в 1859 г. вышло испр. изд., перепеч. 1883). Полные англ. перев., вызвавшие много обвинений в безнравственности: Дж. Пэйна (1882-1889) и сделанный по многим редакциям, со всевозможными разъяснениями (историческими, фольклорными, этнографическими и др.) - Рич. Бёртона (Burton; Бенарес, 1885-1888; переизд. в 12 т., с исключением наиболее порнографич. мест, Лонд., 1894). На русском яз. переводов с араб. оригин. нет. Еще в прошлом веке появились переводы с франц. (М., 1763 - 1771 и 1794-1795; см. еще "Новые арабские сказки", Смол., 1796). Наиболее научн. пер. - Ю. Доппельмайер (М., 1889-90, со вст. статьей акад. А. Веселовского). Англ. перев. Лэна, "сокращенный вследствие более строгих цензурных условий", перевела на русск. яз. Л. Шелгунова, в прилож. к "Живоп. Обозр." (1894): при 1-м томе есть статья В. Чуйко, составленная по де-Гуе. Прочие переводы см. в вышеупомянутых работах А. Крымского ("Юбил. Сб. Вс. Миллера") и В. Шовена (т. IV). Успех Галлановой переделки побудил Пети дела-Кроа напечатать "Les 1001 jours" (П., 1710; перев. с франц. Михайло Попов, СПб., 1778 - 79; 2-е изд. 1801; статья в "СПб. Вестнике", 1778, ч. 1, ј4, стр. 316 - 320). И в популярных, и даже в фольклорных изданиях "1001 день" сливается с 1001 ночью. По словам Пети дела-Кроа, его "Les 1001 jours" - перевод персид. сборника "Хезар-йак руз", написанного, по сюжетам индийских комедий, испаганским дервишем Мохлисом около 1675 г.; но можно с полной уверенностью сказать, что такого персид. сборника никогда не существовало и что "Les 1001 joars" составлен самим Нети дела-Кроа, неизвестно по каким источникам. Напр., одна из наиболее живых, юмористических его сказок: "Папуши Абу-Касыма" (отд. По-русски в "Сыне Отеч.", 1850, кн. 5, стр. 44-48; прекрасная малорусск. стихотв. обработка Ив. Франка, Львов, 1895, 2е изд., Черкассы, 1900) отыскивается по-арабски в сборнике "Фамарат аль-аврак" ибн-Хыжже.

А. Крымский.

Тысячелистник

(AchilleaL.) - родовое название растений из сем. сложноцветных, трибы Anthemideae; это - многолетние травы, реже полукустарники, с зубчатыми, надрезанными или однажды - трижды перистыми листьями и с мелкими или средней величины головками, собранными в щитковидные метелки. Покрывало яйцевидное, колокольчатое или полушаровидное, состоящее из листков, сухокожистых и черноватых по краю, расположенных черепитчато в несколько рядов. Цветоложе плоское, выпуклое или вытянутое в длину, покрытое пленчатыми прицветниками. Краевые цветки женские язычковые, срединные обоеполые трубчатые; семянки без хохолка, продолговатые или яйцевидные, сплюснутые. Всех видов насчитывается около 80, дико растущих в северном полушарии, преимущественно Старого Света. Этот огромный род распадается на 5 секций: Miliefolium, Ptarmica, Babounya, Santolinoidea и Arthrolepis. В Европейской России встречается около 10 видов; из них наиболее обыкновенны следующие: 1) A. Miliefolium L., обыкновенный 1. (белоголовник, подбел, кашка и т. д., названий много) - многолетняя трава, растущая с крайнего севера до юга; по полям, холмам, в кустарниках и лесах; стебель не ветвистый до 30 стм. высотою; более или менее шершаво-мохнатый; листья двоякоперисто-рассеченныо с цельным стерженьком; язычковых цветков 5, белых, красноватых или желтоватых. Известно, несколько разновидностей этого вида: mayna, crustacea, lanata и др. В народной медицине этот вид употребляется от очень многих болезней. 2) A. nobilis L. похож на предыдущий род, отличается зубчатым стерженьком; распространение этого вида менее обширное. 3) A. Gerberi MB., степной Т., растет по степям, пескам и каменистым местам в южной России; цветки желтые. 4) A. Ptarmica L. отличается от предыдущих видов тем, что у него 10 язычковых цветков и тем, что у него цельные, пильчатые листья; встречается изредка на влажных лугах, по берегам рек. Некоторые виды разводятся как декоративные, напр. разновидности с красными или пурпурными цветками (rosea и rubra) A. Millefolium, A. nobilis, f. ochroleuca (A. ochroleuca), A. Filipendulina (с Востока), A. Ptarmica fl. pleno и др.

С. Р.

Тьеполо Джованни-Баттиста

- итальянский живописец, род. в Кастелло-ди-СанПьетро, близ Венеции, в 1696 г., учился у Грег. Ладзарини, но окончательно образовался под влиянием Дж.-Б. Пьяццетты и в особенности через изучение произведений П. Веронезе, которому потом подражал в своих многочисленных стенных и плафонных фресках. Вначале, до 1750 г., усердно трудился над украшением живописью церквей и аристократических палаццо Венеции и соседних с нею мест, а затем, будучи приглашен архиепископом гр. Шенборном в Вюрцбург, в течение трех лет написал там несколько колоссальных фресок во дворце этого прелата ("Олимп" и "Четыре части света", на лестнице, и "Бракосочетание Фридриха Барбароссы" в императорском зале). По возвращении своем в Венецию, в 1755-58 гг. был директором тамошней академии худ., в 1761 г. отправился к испанскому королевскому двору в Мадрид, выказал и там свою необычайно плодовитую артистическую деятельность и умер в 1770 г. В истории живописи, Т. занимает весьма видное место, как последний крупный представитель венецианской школы: богатство его фантазии, находчивость в композиции и ловкость фактуры поразительны; колорит его ясен и блестящ, рисунок смел и изящен, хотя не всегда правилен. Сын своего времени, он невольно платил дань господствовавшему тогда стилю бароко; в отношении благородства замысла и глубины чувства он уступает своему первообразу, Паоло Веронезе, но нисколько не ниже его по роскоши красок и общему декоративному эффекту. Из монументальных произведений этого мастера, сверх вышеупомянутых вюрцбургских фресок, особенно замечательны: плафон в церкви дельи-Скальци, в Венеции ("Перенесение Святого Дома в Лоретто"); "Эпизоды из истории Клеопатры и Антония", в палаццо Лаббиа, в Венеции; "Сцены из ветхозаветной истории", в епископском дворце, в Удине, и фрески в мадридском королевском дворце ("Провинции Испании и Индии"). Картины Т., писанные масляными красками, встречаются почти во всех главных музеях Европы. В Имп. Эрмитаже - их две: "Пир Клеопатры" и "Меценат представляет изящные искусства Августу". Некоторые из своих картин, а также свои фантастические композиции и художественные шалости ("Scherzi di fantasia" и "Capricci") Т. прекрасно гравировал крепкой водкою. Его сыновья, Джованни-Доменико (1726-95) и Лоренцо (род. в 1728 г.), известны - первый отчасти как живописец, подражавший своему отцу, главным же образом как искусный гравер, а второй - как помощник отца при его работах в Испании и некоторых других местах. Ср. Molmenti, "Il Carpaccio ed il Tiepolo" (Турин, 1885) и Leitschuh, "Giovanni Battista Tiepolo" (Вюрцбург, 1896).

А. И. С-в.

Тюдоры

- англ. династия (1485 - 1603). С воцарением основателя ее, Генриха VII, женившегося на дочери Эдуарда IV, прекратилась война Алой и Белой роз. Родоначальником Т. считают Оуэна Мередиса Т., происходившего из незначительной валлийской дворянской семьи. Возвысился он благодаря своему браку с вдовой Генриха V. Отец основателя династии, сын Оуэна Т., Эдмонд Т., получил титул графа Ричмонда. Из династии Т. на англ. престоле было три короля и две королевы: Генрих VII (1485 - 1509), Генрих VIII (1509-47), Эдуард VI (1547 - 53), Мария Кровавая (1553 - 58) и Елизавета (1558 - 1603). Представители династии Т. высоко подняли престиж королевской власти в Англии; в значительной мере им помогло в этом проведение реформы церкви, после чего монарх, занимая престол, являлся в тоже время и главой государственной церкви; раздача монастырских земель сыграла громадную роль в упрочении королевского могущества. Заботясь о возвышении своей власти, Т. не уменьшили, однако, прав парламента. В 1603 г. Т. сменила шотландская династия Стюартов.

Тюлени

(Phocidae) - семейство ластоногих млекопитающих, наиболее приспособленное к водному образу жизни. На суше передвигаются весьма несовершенно толчками, производимыми мускулатурой туловища, некоторые виды - при содействии передних конечностей; задние вовсе не участвуют в движении остаются вытянутыми назад. Шерсть короткая и довольно жесткая, прилегающая, с мягким подшерстком. Подошвы и плавательные перепонки покрыты волосами. Ушные раковины совершенно отсутствуют. Семенники в брюшной полости. Череп без заглазничного (посторбитального) отростка и сфероидального канала (с. alisphenoidalis). Угол нижней челюсти не выдается и закруглен. Резцов , клыков , коренных ; из них ложнокоренных , настоящих коренных . Молочных , коренных , отвечающих задним трем ложнокоренным. Различают три подсемейства Phocinae. Резцов . На передних и задних конечностях по 5 когтей. Первый и пятый палец задних конечностей длиннее остальных, но натянутая между ними плавательная перепонка не превышает длину пальцев. Два рода. Halichoerus: коренные зубы большие, но простые, конические, слегка сжатые с боков и без придаточных бугорков, за исключением двух задних верхних; они имеют только один корень за исключением заднего верхнего и нижнего. Крестцовых позвонков 4, хвостовых 14. Один вид Н. grypus; берега Скандинавии и Британских о-вов. Phoca. Коренные зубы, за исключением переднего (ложнокоренного) имеют два корня и коронки их снабжены придаточными бугорками. Крестцовых позвонков 4, хвостовых 12 - 15. Этот род широко распространен в сев. полушарии. P. barbata (=leporina) - самый крупный вид, достигает 3,2 м. длины; Сев. Ледовитый океан и прилегающие части Тихого, у поморов нашего севера - морской заяц. Р. groenlandica - лысун. P. Vitulina - обыкновенный Т., нерпа у поморов; самка значительно крупнее самца и достигает 1,6 - 1,9 м. Средиземное море и Атлантический океан. P. hispida (=foetida=annelata) - у наших поморов - нерпа - до 1,3 м. длины. Сев. Атлантический океан, Балтийское море. P. Caspica Каспийского и Аральского моря, такой же величины, как предыдущий вид. P. sibirica - Байкал. Моnаchinae. - Резцов. Коренные зубы, кроме переднего, имеют два корня. Первый и пятый палец задних конечностей значительно длиннее остальных и имеют только рудиментарный коготь или вовсе лишены его. Monachus. Позвонков крестцовых 2, хвостовых 11; когти вообще все рудиментарны. Единственный вид М. albiventer - достигает 3 - 3,8 м. длины; водится в Средиземном море и прилежащих частях Атлантического океана. Остальные 4 рода этой группы (Ogmorhinus, Lobodon, Poecilophoca, Ommatophoca) представлены каждый одним видом и водятся в морях южного полушария. Cystophorinae. – Резцов . Коренные зубы большею частью с одним корнем. У самцов нос снабжен придатком, способным раздуваться. Первый и пятый палец задних конечностей значительно длиннее остальных и заканчиваются кожной складкой, образующей лопасть; когти на этих пальцах рудиментарны или вовсе отсутствуют. Cystophora - задний коренной зуб обыкновенно с двумя корнями. У взрослых самцов кожа лица образует над носом сообщающийся с ним мешок, способный надуваться и в таком виде представляет подобие шапки, 25 см. длины и 20 см. высоты, прикрывающей верхнюю часть головы. Когти имеются на всех пальцах, но рудиментарны. Единственный вид. С. cristata водится в Сев. Ледовитом океане; самцы достигают 2,5 м. длины, самки значительно меньше. Macrorhinus с единственным видом. М. leoninus - морской слон - самый крупный представитель семейства; самцы достигают 5 - 7 м. Отличается относительно мелкими зубами; коренные все с одним корнем. Крестцовых позвонков 3, хвостовых 11. Водится между 35 и 62? ю. ш. и был также найден у берегов Калифорнии.

Д. Педашенко.

Тюлений промысел производится как на севере, так и в Каспийском море. Северные промыслы описаны в ст. Нерпа. В Каспийском море Т. добываются на группе Тюленьих о-вов, лежащих к С от Мангышлакского полу о-ва. В прежнее время Т. держались там на всех островах и притом в таком изобилии, что убивались в числе до 10 тыс. штук в одну весеннюю ночь; ныне количество их значительно убавилось и они держатся, главным образом, лишь на двух о-вах названной группы - Святом и Подгорном. Помимо случайной добычи Т., попадающегося иногда в рыболовные снасти (в ставные сети или на самоловные крючки), так назыв. "снастного" Т. и собираемого в море дохлого - "плавучего" Т., различают еще Т. "ледового" - добытого раннею весною на плавучих льдах, "островного" - убитого на о-вах Святом и Подгорном, и "гонного" Т., добываемого гонкою в ставные сети (По возрасту Т. носят следующие названия: новорожденные - белки или беленькие, дней через 10 после рождения, когда показывается уже грубая шерсть - тулубки, совершенно вылинявшие - сивари.)

Главнейший промысел производится на островах, преимущественно весною (до 1 июня), когда Т., по исчезании льдов, выходят на берег, для залежки и линяния, а отчасти и осенью (после 15 августа). При этом промысле соблюдается величайшая осторожность: выйдя ночью на берег, бойцы ползком подкрадываются к тюленьему косяку и выравниваются в линию, отрезывая Т. от моря. По сигналу, данному забойшиком или атаманом, каждый ловец, вооруженный колотушкою или чекушею (толстой палкою, усаженною на конце железными шпильками и окованною до половины железом), бросается к ближайшему Т. и, убив его ловким ударом в морду, тотчас откидывает багром назад, а за ним другого, третьего и т. д., при чем из передовых убитых Т. образуется целый вал, который служит остальным животным непреодолимою преградою, и все они до единого делаются добычею промышленников. Гонка Т. производится позднею осенью, в морских водах, преимущественно у зал. Синего Морца, близ села Джамбайского. Промышленники собираются на лодках (в числе 24); при появлении косяка Т. (по времени года - обыкновенно из беременных самок) его обметывают особыми ставными сетями или аханами, в которые и загоняют животных шумом, криком, ударами весел по воде и т. п.; попавшихся Т. "выбагривают" из сетей, убивают и сдают в подъездную лодку, после чего промысел продолжается. Добытых Т. разделывают "обеляют", причем сохраняются и солятся только шкуры с толстым (в ладонь) слоем сала, мясо же и кости либо зарываются в землю, либо выбрасываются в море, на далеком от берега расстоянии. По доставке шкур в Астрахань, там отделяют сало от кож; кожи, снова посоленные, поступают на кожевенные заводы, где их и обрабатывают; весьма ценные шкурки беленьких Т. (новорожденных) слегка подкрашиваются и выделываются в довольно красивые и мягкие меха; шкуры же взрослых животных идут на обивку сундуков, на ранцы и т. п. Из сала на жиротопных заводах вытапливают жир (идущий на мыловарение и на выделку кож). За 25 лет (до 1892 г.) в среднем ежегодно добывалось до 120 тыс. Т. Ныне тюлений промысел клонится к упадку, отчасти потому, что тюлений жир утратил прежнюю ценность, за вытеснением из техники всех вообще животных жиров минеральными маслами. См. В. И. Вешняков, "Рыболовство и законодательство" (СПб., 1894); С., "Тюлений промысел" ("Природа и Охота", 1892, VII).

С. Б.

Тюлька

тулька, сарделька (Clupea delicatula s. cultriventris) мелкий (до 3 дюймов) вид сельдей, водящийся в Каспийском и Черном море. Тело сильно сжатое, широкое; длина головы составляет 1/5 - 2/9 длины всего тела; рот совершенно беззубый. Входит в низовья Волги и Урала и лиманы рек Черного моря.

Н. Кн.

Тюльпан

(Tulipa L.) - родовое название растений из семейства лилейных; многолетние растения, зимующие при посредстве плотных луковиц; одиночный, простой стебель несет несколько плотных, мясистых сизо зеленых листьев и заканчивается цветком разнообразной у разных видов и разновидностей окраски. Цветок правильный обоеполый, околоцветник о шести свободных листках, тычинок шесть, с удлиненными пыльниками; пестик с верхнею трехгнездною завязью, коротким столбиком и трехлопастным рыльцем; плод - много семенная коробочка; семена плоские. Размножается Т., кроме семян, еще луковичками - детками, развивающимися при основании стеблей в земле. Всех видов насчитывается около 50, дико растущих в Средней и Южной Европе и в Азии. Род подразделяется на два под рода Eutulipa и 0rilhyia. Многие виды Т. разводятся как излюбленные декоративный растения, особенно в моде они были в XVII стол., когда и ценились довольно дорого. В настоящее время известно довольно большое количество разновидностей, форм и помесей. Большинство разводимых Т. относится к виду Т. Gesneriana L., дикорастущего на востоке России, на Алтае, в Армении; в культуре встречаются разновидности этого вида с цветками всевозможных колеров, одноцветных и пестрых, как простыми, так и махровыми. В культуре встречаются и другие виды: S. suaveolens Rth., с многочисленными разновидностями (Duc van Thol, Rex rubrorum и др.), Т. Greigii Rgl., Т. pubescens Willd., Т. Eichleri Rgl. и др. В Европейской России дико растут следующие виды. 1) G. silvestris L., лесной Т., с желтыми цветками, листки околоцветника заостренные, нити тычинок при основании шершистые, равные пыльнику; 2) Т. Biebersteiniana R. et Sch., цветок менее крупный, желтоватый, нити тычинок в 2-4 раза длиннее пыльников; более южная форма; 3) Т. biflora L., на юге России, с 2-5 мелкими зеленоватыми цветками; 4) Т. Gesheriana L., степной Т., растущий на востоке и юге России, цветки желтые или ярко красные, листки околоцветника продолговатые, тупые, тычинки с голыми нитями, равновеликими пыльнику; листьев 3-5.

С. P.

Культура Т. получила большое распространение в XVI в. в Голландии и Франции. В Голландии первые экземпляры Tulipa Gesneriana появились в 1575 г. и вызвали безумное увлечение Т., известное под именем тюльпаномании. За редкие экземпляры этого цветка платили от 2000 до 4000 флоринов; существует рассказ об одном экземпляре, за который покупатель отдал целую пивную в 30000 флорин. Цены создавались на гарлемской бирже, где покупка Т. стала предметом спекуляции. В начале XVI стол. в течение трех лет совершено было сделок на Т. более чем на 10 млн. флор. Многие промышленники бросали свое производство и брались за разведение Т. В результате происходили крахи, гибли состояния и правительство вынуждено было принять меры против этой мании. И в обществе неумеренное увлечение породило реакцию; явились лица, не переносившие равнодушно вида Т. и истреблявшие их беспощадно. Окончательно прекратилась эта мания, когда стали распространяться английские сады и разные новые цветы.

Тюльпанное дерево

(Liriodendron tulipifera L.) - из сем. маньолевых, дико растет в Сев. Америке, в Зап. Европе разводится в парках и садах, у нас лишь в холодных оранжереях. Это - стройное дерево, достигающее на родине высоты до 40 м., в Европе же лишь до 20 м.; листья у него крупные, широкие, лировидные, о четырех острых лопастях или почти цельные; прилистники, сросшиеся вместе, образуют своеобразный чехол над почкою. Цветки, похожие на цветки тюльпана, желтоватого цвета, одиночные. Чашечка о трех листках, венчик о 6-8 лепестках; тычинок и пестиков много; плодики мелкие.

Тюмень

- у. гор. Тобольской губ., на обоих берегах р. Туры, при впадении в нее р. Тюменки. Постройки города скучены, улицы нешироки, в большинстве не замощены и потому, при вязкости грунта, весной, осенью или в дождливое лето чрезвычайно грязны и притом плохо освещены. Как по коммерческому значению, так и по числу жителей превосходить губ. гор. Тобольск. Жителей (1899) 29621, жилых домов каменных 150, дерев. 4755, нежилых строений камен. 256, дерев. 1620. Церквей домовых 3, приходских 15, часовен 6, мужск. м - рь. Реальное училище (при нем естественноисторический музей и ремесленные курсы), жен. прогимн., муж. уездн. учил., 5 приход, муж. и 1 женск. учил., воскресная школа, 2 народн., библиотеки. Общ. богадельня, приюты сиро-питательный и родильный, город, больница и амбулаторная лечебница, военный лазарет, тюремный замок. Водопровод из Туры с 7 резервуарами, 4 благотворит, общ. При отдел. общ. покровительства животных - лечебница. 2 клуба, постоянный каменный театр, цирк. Сибирский торговый банк, гор. общ. банк (с годовым оборотом в 21/2, млн. руб.) и частная банкирская контора (с оборотом до 1500000 руб.), 6 пароходных пристаней на р. Туре. Город владеет каменным гостиным двором со 100 лавками. Всех торговых заведений 365. Базары дважды в неделю, значительная ярмарка с 20 июня по 20 июля (в 1898 г. привоз 2672000 руб., продажа 1906455 руб.). До устройства Сиб. жел. дор. наиболее крупное движение переселенцев шло в Сибирь через Т., где и сосредоточивалась главная организация санитарно-врачебной им помощи. С 1883 по 1900 г. через Т. прошло более 1/2 миллиона переселенцев, в 1899 г. - всего 2500 чел. В Т. находится приказ о ссыльных, регистрирующий и распределяющий всех ссыльных по Сибири. В Т. издается с 1897. г. "Сибирская Торговая Газета". В 1899 г. здесь открыта таможня 1 кл. 3 гостиницы. Т. - конечная станция ПермьТюменской жел. дор. От вокзала к пристаням на р. Туре, освещенным электричеством, проведен жел. дорожный путь. Расположенная на начальном конечном пункте Сибирского судоходного пути и связанная Пермь-Тюменской жел. дор. с Камой и Европ. Россией, а также с Архангельским портом, через Котлас, Т. является важным транзитным пунктом сибирской торговли, не утратившим своего значения, не смотря на проведение Сиб. жел. дор. Через Т. проходит из Сибири до 4500000 пд. разных грузов, из коих почти 3/4 хлебные. Из Т. пароходы ходят в половодье в Туринск и Ирбит, а во всю летнюю операцию, кроме сильных засух - к гор. Томску, Барнаулу, Семипалатинску и Омску. Число рейсирующих ныне пароходов - 120. Промышленное значение Т. тоже немаловажно. В городе 119 фабрик и зав., с производством на 3000000 руб. Из них более значительны 3 судостроительные и механический завод (на 370000 р.), суконная фабрика (на 100000 р.), 2 паров. мельницы (на 220000 р.), пивоваренный зав. (на 30000 руб.). До 70 кожевенных зав. (на 1200000 руб.), колокольный, мыловаренные, шубные, свечные, салотопенные, экипажные, канатные, кирпичные и др. заводы. Кожевенное производство завелось в Т. в начале XVII в. поселившимися здесь бухарцами, которым обязано своим возникновением и ковровое производство. Ремесленное производство имеет кустарный характер; шитьем кожаной обуви, шапок, рукавиц, выделкой мерлушек и шитьем из них мехов занимаются как мужчины, так и женщины; к чисто женским работам принадлежат шитье белья, тканье ковров и выделка беличьих шкурь и мехов; к мужским - кузнечное, слесарное, сундучное, колесное и железное производства. Общее число ремесленников и кустарей 4000; из них до 2200 жнщ. Некоторые горожане занимаются земледелием и огородничеством, работами на судах, пристанях и местных заводах. Отхожими промыслами занято до 600 чел. Свидетельств на право торговли в городе и уезде в среднем выдается до 800 в год. Городские доходы Т. 174000 р., расходы - 165000 руб. Слободка Решетниково, в 10 вер. от Т., сплошь заселена тюменскими мещанами, которые занимаются теми же производствами, что и городские мещане; 10 кожевенных зав., с суммою производства до 100 тыс. р. Т. основана на месте татарского городка Чинги-тура в 1581 г. воеводами В. Сукиным, Ив. Мясным и письменным головою Чулковым; они же здесь построили и первую в Сибири церковь. Следы татарского города, в виде остатков вала и рва, до сих пор сохранились еще в той части города, которую называют Царевым Городищем. Церкви Спасская, Благовещенская и Троицкая, в монастыре, замечательны по древности. Тюменский Троицкий м-рь основан в 1616 г. В соборной церкви м-ря похоронен Тобольский митрополит Филофей Лещинский, известный миссионер Зап. и Сев. Сибири.

Тягло

- в Москов. Руси податная обязанность более или менее осевших, состоятельных хозяйств по отношению к государству. В обычных своих размерах Т. не только превышало размеры оброка, но иногда поднималось выше платежеспособности населения. Оброк всегда считался более легким, чем Т. В термине Т. нередко сливались все виды прямых налогов. В древних грамотах Т. заменяется словом "тягость"; Т. облагался не член общины, а определенная единица, округ, волость, как совокупность хозяйств. Физическое или юридическое лицо, подлежавшее Т., должно было владеть хозяйством, которое распадалось на главный центр и второстепенные части. Эти части тянули к центру и носили название тяглых. Отсюда Т. стал называться объект налога, участок пашни, надел. От Т. освобождала гражданская служба по назначению от правительства, военная служба, дворовая, придворная и отчасти принадлежность к купеческому сословию. С XVII в. привилегии эти стали подвергаться ограничениям. Мелкие землевладельцы служилого класса не были свободны от Т. Привилегии духовенства постепенно были ограничены. По различным причинам, иногда выдавались льготы отдельным лицам тяглого класса. Чаще встречаются временные привилегии, даруемые в виду бедственного положения хозяйства данного лица. Беднейшие классы сельского и городского населения, нищие, бедные вдовы и пр. вовсе не входили в "разрубы и разметы" тяглой общины и не записывались в Т. Вольные люди при заселении необработанной пустоши также получали льготы на тот или другой срок, в зависимости от размеров капитала и количества труда, необходимых для приведения участка в условия, годные для посева. К чисто случайным причинам освобождения от Т. относятся разорение от неприятельских войск и разбойничьих шаек, пожар, услуги государству и пр. В виду злоупотреблений со стороны крестьян, введены были поручные записи в том, что поселенцы до истечения льготных лет не сойдут с участка, а по истечении будут платить подати исправно. К составу тяглого населения Московской Руси XVII в. относятся крестьянская община и посадская община. Ср. Лаппо-Данилевский, "Организация прямого обложения в Московском государстве и пр." (СПб., 1890); Милюков, "Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII стол." (СПб., 1892); Дьяконов, "Акты, относящиеся к истории тяглого населения в Московском государстве" (Юрьев, 1895 - 97).

Т. в духовенстве. Приходское духовенство, в своем духовном ведомстве, в древней Руси, было податным классом, который был обязан Т. своему владыке, должен был кормить последнего со всеми его служилыми людьми. Выражение "тяглые попы" было официальным термином. Система кормления, на которой построена вся древняя администрация, легла в основу и епархиального управления и всею тяжестью пала на белое духовенство. Административные отношения между архиереем и духовенством, о которых говорят древние акты, главным образом состоят со стороны архиерея в стремлении устроить правильность сборов, предотвратить всякое уклонение от них, в той же гоньбе за тяглым человеком, которая так характеристично проявлялась в светской администрации, - с другой, со стороны духовенства - в уклонениях от сборов, в хлопотах сбавить церковную дань, добыть жалованную грамоту, сменить один приход, с которого платилось много, на другой, обложенный более легким сбором. Святительские дани и пошлины платились священноцерковно служителями при самом производстве их в духовный чин и во все продолжение их служения при церквях. Каждый ставленник, рукополагаемый во священника и диакона и посвящаемый в стихарь, обязан был платить "ставленые пошлины". После резких обличений стригольников касательно поставления пастырей на мзде, собор 1503 г. отменил было эти пошлины, но Стоглав снова узаконил их. За переход к другой церкви каждый священнослужитель платил "перехожие деньги". Вдовые попы и диаконы платили "епитрахильные" и "орарные" пошлины. Безместное духовенство, служившее по найму, для которого оно становилось на крестцах (перекрестках), обложено было пошлиной "крестцовой". За явку грамот новому архиерею платилась "явленая куница" или явочные деньги. Все церкви платили в архиерейскую казну каждогодно "церковную дань" по числу приходских дворов. Важную статью архиерейских доходов составляли пошлины за "антиминсы" для новых церквей и "венечные" с браков. При Иоанне Грозном определена была денежная сумма, которую духовенство должно было платить ежегодно за архиерейский "подъезд", хотя бы архиерей и не ездил по епархии. Кроме подъезда, оно платило еще "московский подъем", для покрытия издержек на поездки епископа к митрополиту. Со сборами на архиереев соединялись еще особые сборы на их чиновников и служителей архиерейского дома; со времени Стоглава эти сборы слагались в одну общую сумму, равную по величине церковной дани и известную под именем "десятильнича дохода". При поездках архиерейских чиновников духовенство ставило им кормы и подводы. Оно же строило двор архиерея и дворы десятильничьи. Сами платежи сборов и запись их в книги облагались пошлинами в пользу архиерейских служителей под именем "данских" и "отвозных" денег, "с оброком куницы" и "писчего".

Из этого перечня пошлин видно, что белое духовенство действительно было тяглым в отношении к своему архиерею в том же самом смысле, в каком это понятие прилагалось к членам крестьянских и посадских черных общин. В наказах архиерейских поповским старостам и десятильникам на первом плане стоит сбор пошлин с духовенства, - и общий финансовый взгляд на управление, который проходит через всю древнюю администрацию, проводится здесь во всей своей силе. Тяжесть Т. вела к разнообразным уклонениям от него, и вот - как в гражданской, так и в церковной администрации - является гоньба за тяглым человеком, усиленные хлопоты о том, чтобы он не оказался в избылых, не вышел из службы и из Т., строгости и правежи. Архиепископ новгородский Феофил, предписывая (1477 г.) псковским священникам платить пошлины без всякого забвения, грозит: "а которые священницы не заплатят подъезда моего, и аз тем литургисати не велю". В наказной грамоте Иоакима назначается штраф за утайку священниками приходских дворов и земли или промыть по 2 руб. по 4 алт. 1 1/2 ден. за каждый утаенный двор; затем поповскому старосте предписывается собрать церковную дань и все пошлины без недобора, а на ослушниках править без всякой пощады. За неисправный платеж церковной дани патриарх Адриан грозит священникам лишением мест.

Количество сборов зависело от усмотрения архиереев. Случалось, что церковь облагалась слишком высокими сборами и поэтому долго оставалась вовсе без причта. Случалось и то, что причт, соединясь с прихожанами, силой отбивался от сборов. В 1435 г. во Пскове духовенство вместе с народом сильно поколотили владычных людей. Тоже случилось в Вышгороде; горожане прибили и изувечили десятильника и людей митрополита Ионы. Законным средством избавиться от тяжести платежей были "жалованные грамоты", но архиереи давали такие грамоты большей частью только таким церквям, которые находились в государевых селах или в вотчинах уважаемых монастырей и сильных лиц. Кроме платежей в архиерейскую казну духовенство не было свободно и от гражданских платежей и повинностей. Со своих земель оно должно было выставлять ратников, давать деньги или припасы на военные нужды, поставлять корма и подводы чиновникам, поддерживать мосты и дороги, исполнять повинность городовую. Духовные лица, жившие на чужих землях, подлежали еще сборам в пользу владельца. Жившие на черных землях тянули с черными людьми, т. е. несли Т., платили оброк наместникам и другим чиновникам, деньги ямские, стрелецкие, пищальные и др. Белою, свободною от платежей, считалась только земля церковная, но и с нее духовенство должно было нести некоторые платежи в чрезвычайных случаях, - во время войны и для выкупа пленных. Из постоянных повинностей она не освобождалась от повинности губной, т. е. содержания губного старосты. При Петре Великом старое архиерейское Т. сделалось для духовенства тяжелее прежнего, потому что попало теперь в ведомство сборщиков монастырского приказа. Кроме старых платежей, явились еще новые в пользу школ и богаделен и на жалованье вновь явившемуся военному духовенству; вместо личной военной службы, с духовенства назначен особый государственный сбор, - с священнослужителей - драгунскими лошадьми, по одной лошади с каждых 150 дворов прихода, а с причетников деньгами по рублю; явились новые повинности - караульная по улицам, пожарная (отмененные в 1742 г.) и др. Все эти сборы с духовных лиц производились, как и с крестьян, посредством жестоких правежей, с большими запросами и взятками. В 1764 г., когда упразднено было в церкви существование крепостного права, уничтожено старое Т., которое несло духовенство в пользу архиереев. Все сборы в архиерейскую казну, на епархиальных чиновников и на школы были отменены; при освящении церквей дозволено брать только 50 коп. за антиминс, а при поставлении ставленников - по 2 руб. за поставление во диаконы и по 2-же р. за поставление в священники; употребление ставленников на работы при apxиерейских домах запрещено; в 1765 г. отменены сборы за венечные памяти; в 1766 г. отменен сбор и подможных денег для полковых священников. Остались сборы на содержание духовных правлений и на поездки епархиальных чиновников и властей по округам, на которые штаты не назначили никаких сумм. См. П. В. Знаменский, "Приходское духовенство на Руси. Повинности духовенства в древней Руси" ("Правосл. Обозрениe", 1867, т. 1); "О сборах с низшего духовенства русского в казну епархиальных архиереев в XVII и XVIII стол." ("Правосл. Собеседник", 1866, т. 1); Ив. Перов, "Епархиальные учреждения в русской церкви в XVI и XVII вв." (Рязань, 1882); П. В. Знаменский, "Руководство к русской церковной истории" (Казань, 1888).

Ваш комментарий о книге
Обратно в раздел Наука












 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.